Рожденные ползать
Шрифт:
— Ну и держи свою «синицу» правой рукой покрепче, а другим не мешай мечтать о высоком, — съехидничал я.
— Да, сам ты! Знаешь…, — Сергей захлебнулся от возмущения, но тут его перебил Юра:
— А у меня была одна знакомая — гандболистка, — тихо сказал он. — Так вот, когда она сжимала мне рукой голову — я терял сознание.
Мы переглянулись. Тема была исчерпана. Так точно, и в двух словах, описать женскую суть, мог только Гусько.
Пьянка в соседней комнате внезапно затихла. Раздались гитарные аккорды, и чей-то низкий приятный голос негромко запел:
ТыНесколько нестройных голосов, подтянуло песню вместе с солистом, видимо это был припев:
Мы жизнь свою ставим на карту И пусть нам не часто везло. За бога, царя и за веру, Хотя уже нет ничего!— Ух, ты, и хто ж ето у них такой талантливый? — издевательским голосом произнес, Алик наливая себе кипятка в кружку. — Где чай? Гусь, ты не видел?
— Нет, не видел, — отозвался тот, — наверное, куда-то завалился.
— Не к тебе в желудок, случайно? — усмехнулся Кроха.
— Хватит на меня бочки катить! Вот он, — огрызнулся Гусько, поднимая свою подушку. — Специально что ли подложили?
Крохоборцев снова криво улыбнулся, и мы начали чаевничать. Песня, между тем, разливалась по всему этажу, как по бескрайней казацкой степи:
Ты вчера был гвардейский полковник, А нынче в стрелковых цепях, Ты со смертью играешь в орлянку В этих снежных кубанских полях. Почернели златые погоны, Холод, раны и нечего есть, Но без промаха бьет трехлинейка, И осталась без пятнышка честь.Десяток луженых глоток одновременно подхватили припев так, что закачались своды гостиницы:
И пусть нам раздали шестерки, Ты карты швырни на сукно. За бога, царя и за ве-е-е-ру, Хотя уже нет ничего-о-о… За бога, царя и за веру, Хотя уже нет ничего!!!— Смотри-ка, Рекун явно свои деньги не отрабатывает. Полная гостиница белогвардейцев, а он и ухом не ведет, — прокомментировал пение Юра.
— Что-то скучно, — зевнул Кроха. — Может, в картишки срежемся? Где они? Гусь!!! Блин…
— Юра в этот раз ни при чем, — заступился я за товарища. — Ребята из комнаты напротив взяли поиграть. Сейчас схожу, заберу.
Я выпрыгнул из-за стола и рывком распахнул дверь. Мой рывок оказался таким резким и неожиданным, что какая-то женщина едва успела отскочить в сторону. Это
— Незаконных кипятильников, нагревательных приборов не имеем? — спросила она неуверенным голосом, всем своим видом показывая, что просто случайно проходила мимо.
— Нет, и примусов не разжигаем тоже, — ответил я, стуча в комнату напротив.
— Хорошо, — кивнула администратор и поспешно пошла по направлению к лестнице.
На мой стук никто не откликнулся. Вероятно, хозяев не было дома. Вернувшись, я озабоченно поинтересовался:
— И чего это хозяйка возле нашей двери трется?
— А ты не знаешь, Шурик? — прищурился Кроха.
— Нет, — пожал я плечами.
— Она же — жена нашего особиста.
— Опля, мы под колпаком у Мюллера, — чему-то вдруг обрадовался Гусько.
— Да, погоди ты. Чего ей нужно от нас? — не унимался я.
— Вы фильм «17 мгновений весны» смотрели? — начал развивать свою мысль Сергей. — Помните, почему Мюллер впервые начал подозревать Штирлица? Все вокруг говорят: война проиграна, наши генералы — дерьмо, фюрер — идиот и неврастеник, а Штирлиц, отвечает, что мол, не все потеряно. Наша армия еще сильна и полководческий гений фюрера себя обязательно покажет. Так и здесь, если офицер не пьет, не курит, по бабам чужим не таскается и аккуратно пишет конспекты по марксизму-ленинизму (при этом Кроха выразительно посмотрел на Алика, у которого были самые лучшие конспекты), то им должно начать интересоваться КГБ…
— Заткнись идиот! — хором зашипели мы на него. На цыпочках я подошел к двери и прислушался. За дверью было тихо. Я приоткрыл ее и осторожно выглянул в коридор — никого.
— Что-то выпить захотелось, — сказал, не переваривающий спиртного, Юра, когда я вернулся назад в комнату: — Давайте я сбегаю.
— Ладно, это мы как-нибудь организуем, а вот где нам баб взять? — задумчиво почесал затылок примерный семьянин Кроха.
— Руки прочь от моих конспектов! — неожиданно заорал Алик и все удивленно посмотрели на него.
Прошло то время, когда полеты были для меня чем-то особенным, превратившись в рутинную работу. Давно меня уже не контролируют, как во время первого вылета. Во всяком случае, не больше, чем остальных. Давно уже моя техническая форма лоснится от грязи и масла. Обветрилось лицо, огрубели руки, перестали вымываться траурные каемки из-под ногтей.
Эстонская зима, своими, то внезапными снегопадами, то потеплениями и, сопутствующими этому туманами, внесла изменения в график полетов полка. В связи с неустойчивой, зачастую нелетной погодой, большая часть полетов теперь планировалась на дневное время. Часто бывало, вытащишь самолет на ЦЗ, постоишь часика два — три и назад, в укрытие — летать нельзя. Вот, как например, сегодня.
Кроме внешних, со мной произошли и некоторые внутренние изменения. Прежде всего, я возненавидел снег «всеми фибрами души», как сказали бы классики. Легкие безобидные снежинки, летящие с неба, стали вызывать у меня злость или приступ депрессии. При одном их виде у меня начинает ломить спину и отниматься натруженные руки, ибо чистить рулежки приходилось, чуть ли не каждый день. Целые Гималаи сугробов уже возвышались за моими плечами, воздвигнутые обычной деревянной лопатой. Люди, выходящие по своей воле зимой на улицу и катающиеся на лыжах или коньках, вместо того чтобы сидеть и греться в теплом помещении, кажутся мне просто ненормальными.