Рожденные ползать

Анянов Александр Дмитриевич

Все более и более моя жизнь начинает определяться двумя животными инстинктами: есть и спать. Из-за многочасового нахождения на свежем воздухе есть хочется постоянно. Ранние подъемы на полеты и поздние отбои научили меня засыпать мгновенно, в любом месте и в любом положении. Стоило мне только прилечь на чехол на полетах или сесть на скамейку эскадрильского тягача, как я тут же засыпал, склоняя голову на промасленную грудь. Одним словом, классика жанра. Как сказал незабвенный Александр Сергеевич во второй главе «Евгения Онегина»: «Вечно грязный, вечно сонный наш технарь авиационный!». А может

быть, это и не из «Евгения Онегина». И даже не из Пушкина. А может быть, этого вообще никто и никогда не говорил. Просто и так понятно.

Я всем весом налег на рычаг водила, поворачивая колеса передней стойки. Самый опасный момент: они должны переехать направляющий рельс створок укрытия под углом близким к прямому. В противном случае колеса могут резко вывернуться, рычаг вырвется из рук и самолет поедет самостоятельно, по одному ему известной траектории.

Уф, пронесло! Слегка подпрыгнув на рельсе, сначала задними, а потом и передними колесами, 20-ка заезжает в укрытие. Я отсоединил буксировочное водило. Ну вот, почти все. Остался последний штрих — закрыть ворота. Зацепляю конец металлического троса за створки, другой за крюк топливозаправщика, выполняющего сегодня функции тягача и, командую бойцу-водителю:

— Пошел!

Бетонные громадины сдвигаются с места и ползут навстречу друг другу. Неожиданно, заправщик дергается и глохнет. Стальная струна провисает, створки останавливаются на полдороги. Водитель вновь запускает двигатель и резко трогает с места. Раздается громкий хлопок и словно огромный бич со свистом опускается на бетонку в полуметре от меня. Удар такой силы, что во все стороны летят искры и бетонная крошка.

Едва я успеваю понять, что произошло, как створки, постояв секунду на месте, начинают, набирая скорость, раскатываться в разные стороны. Сейчас, они похожи на неуправляемый товарный состав без паровоза, который мчится, сметая все на своем пути.

Бац! Это правая половинка ворот с размаху врезается в ограничительный упор и со страшным грохотом останавливается. Бум! Это левая створка, как таран срывает упор и с лязгом съезжает с рельса на землю. Ее верхний край начинает медленно наклоняться в сторону, где на рулежке стоит топливозаправщик.

Солдат, выглянувший из кабины посмотреть, что случилось, среагировал мгновенно. Он выскочил наружу и в два огромных прыжка оказался на безопасном расстоянии. Многотонная створка, верхний край которой отклонился от вертикальной плоскости почти на метр, замерла в неподвижности, словно Пизанская башня. Все это, произошло в считанные секунды.

Глядя на лежащие на земле обрывки троса, с размочаленными, торчащими во все стороны проволочными концами, я внезапно понял, что бы случилось, пролети он чуточку правее. А получилась бы — «Техник без головы» — книжка-ужастик для подростков, увлекающихся авиацией.

От представленной картинки, на лбу моем мигом выступила испарина. Ноги мелко и противно задрожали. Я бессильно опустился на самолетное водило. Водитель заправщика, оценив свою работу, подошел, виновато пряча глаза:

— Что делать будем, товарищ лейтенант?

Не в силах сказать ни слова, я просто махнул рукой в сторону батальона — езжай, мол. Тот еще немного помялся, затем полез в кабину.

Красные габаритные огни автомобиля быстро исчезли из вида. Я остался один, и волна нечеловеческой усталости накрыла меня с головой.

Нужно было что-то предпринимать. Нужно доложить о происшествии, но я сидел не шевелясь. Странное безразличие овладело мной. Мне стало абсолютно все равно, что произойдет. Я просто сидел, не чувствуя холода, без единой мысли в голове. Сидел и смотрел, как быстро густеют зимние сумерки. Я знал, что вся эскадрилья давно уже переоделась и готова к отъезду домой. Я знал, что тягач не тронется с места, пока все до единого человека не будут в сборе — таков порядок. Я знал, что все ждут только меня, однако это сейчас меня тоже не волновало.

Не знаю, сколько времени прошло, может минута, может несколько часов. Наконец на рулежке, ведущей к моему укрытию, появился эскадрильский тягач, ослепив меня светом фар. Дверь открылась, и оттуда выпрыгнул Панин. Быстро оценив обстановку, он слегка присвистнул, потом, как ни в чем, ни бывало, спросил:

— Ты что тут, ночевать собрался? Давай, самолет опечатывай быстренько и в машину. А то народ уже заждался.

Я с трудом разлепил спекшиеся губы:

— Скажи, зачем мы живем? В чем смысл жизни, если нам не дано даже знать, что будет завтра?

— Почему же не дано? Завтра, вызовем из ТЭЧ подъемный кран и сварку. Поставим створку на место. Потом приварим новый упор. Вот, и все. Садись в кабину быстрее! — и, глядя на мою поникшую голову, добавил: — Как говорит наш замполит: «Будь ты проще — и за тобой массы потянутся!»

«Все, не могу больше», — устало подумал я. — «Скорее бы уже война, да в плен сдаться!».

Ночью мне приснился техник без головы. Было полнолуние, и где-то глухо ухал филин. Промасленная куртка техника отливала серебром при лунном свете. На плече привидение держало похожий на огромную сардельку тормозной парашют. Все самолеты находились в закрытых на ночь укрытиях, и несчастный неприкаянно слонялся по опустевшей зоне, в поисках места, куда бы этот парашют засунуть.

И горе тому, кто случайно встретится на его пути!

Старший лейтенант Шувалов мурлыкал себе под нос популярный мотивчик. Время было вечернее. Свежевыпавший снег засыпал тротуары, и пешеходы использовали проезжую часть, накатанную машинами. Тусклые фонари, то схватывали в свои желтые объятия колеблющуюся человеческую тень, то снова отпускали, позволяя ей слиться с темнотой. Редкие прохожие поспешно пробегали мимо Славы, торопясь по своим делам. Иногда он козырял старшим офицерам и снова лишь полумрак одиночества, да скрип снега под сапогами.

Дойдя до поворота к гостинице, Шувалов внезапно увидел две темные фигуры, идущие ему навстречу. Одна была большая, другая — маленькая. Ему показалось, что он узнал, кто это и, не желая испытывать судьбу, офицер будто бы случайно перешел на другую сторону. По мере сближения, его волнение нарастало, пока не перешло в состояние, близкое к отчаянию. Черт побери, ну за что же мне это! От хорошего настроения не осталось и следа. Ошибки быть не могло — навстречу ему шла Яковлева вместе с сыном.