"Рот Фронт!" Тельман
Шрифт:
– Совершенно верно, - подтвердил Друкер.
– Мы тогда хорошо помогли бастующим рабочим, и я горжусь этим. Слушай, приходи сегодня вечером в театр, у нас первый спектакль «Вильгельма». Спросишь меня.
– Вы - директор театра?
– Я режиссер, художник по костюмам и декоратор, актер и дирижер. Один во многих лицах, - засмеялся Эрнст Друкер.
– Театр наш бедный, но пусто в нем не бывает.
– Я непременно приду, - сказал Эрнст.
– А теперь ты куда?
– В порт.
– Эрнст помолчал.
– Может быть, удастся подработать...
В порту,
От пирса к складам вереница грузчиков таскала пузатые мешки. Согнувшись чуть не пополам, тяжело ступая, люди двигались взад-вперед, словно заведенные механизмы. Потные лица их не выражали ничего, даже облегчения, когда они уже без груза возвращались к пирсу.
– Эй, дружище, а ты что стоишь?
– сказал один из грузчиков, мимоходом положив на плечо Эрнста тяжелую руку. С виду он был постарше года на два.
– Ведь не глазеть пришел?
Эрнст снял куртку, повесил ее на гвоздь у ворот склада и подошел к пирсу, где горой лежали мешки.
«Донесу, не так уж тяжело, пудов пять», - подумал он, взвалив на спину первый мешок. От пирса - он подсчитал - было всего восемьдесят шагов. Но беда в том, что с каждым новым мешком эти шаги как бы удваивались и давались все труднее и труднее.
– Чем эти чертовы мешки набиты?
– спросил он.- Железными опилками, что ли?
– Солью, - ответили ему.
Восемьдесят шагов от пирса до склада, столько же обратно налегке, когда мало-мальски можно перевести дух. В голове у Эрнста позванивали молоточки, ноги все больше наливались свинцом, во рту стало сухо.
Когда Эрнст в двадцатый раз подошел к пирсу, в глазах у него завертелись зеленые кольца, боль в ногах вдруг отступила, он провалился в темноту.
– Ничего, полежи немного, - услышал он чей-то голос.
– Пройдет, только дыши глубже.
Над Эрнстом нагнулся тот самый молодой парень, который первым заговорил с ним.
– С непривычки это почти со всеми бывает, потом втянешься.
Эрнст понял, что лежит на мешках, рядом с доской. По ней по-прежнему, натужно покряхтывая, взбегали грузчики.
– Спасибо, - сказал Эрнст, приходя в себя.
– Не ожидал, что здесь так тяжело.
– Тяжело, - усмехнулся парень.
– Да тут настоящая костоломка. По вечерам кажется, будто тебя весь день лупили палками.
– Он помог Эрнсту встать.
– А куда денешься? На другую работу без специальности не берут, вот и приходится тянуть это ярмо, иначе сдохнешь с голоду.
Вечером, едва волоча ноги, Эрнст все же доплелся до театра Друкера. И скоро забыл об усталости. Спектакль захватил его. И публика тоже пришлась по душе. Большинство зрителей были портовиками. Происходящее на сцене они принимали как саму жизнь и на речи героев отвечали криками угрозы или одобрения. Когда друг и соратник Вильгельма Мелькталь (он же Эрнст Друкер), подняв над головой копье, воскликнул:
– Мы беззащитны?! Для чего ж тогда
Нас тетиву натягивать учили
И тяжкою секирою владеть?! –
зал разразился рукоплесканиями. А последние слова Телля: «И слугам
Друкер в протертой бархатной куртке с черным галстуком отдыхал на деревянной скамье, на которой недавно восседал Вильгельм Телль. В руке он держал кружку пива.
– А, тезка! Как тебе наше действо?
– Замечательно!
– Располагайся рядом со мной и рассказывай. Вот тебе стул.
– О чем?
– спросил Эрнст.
– О себе. Все - о себе!
– Глаза Друкера за стеклами очков смотрели тепло и участливо.
– По-моему, мы уже друзья, верно?
И Эрнст, который скорее откусил бы себе язык, чем стал кому-то жаловаться, вдруг выложил незнакомому, в сущности, человеку, всю свою незатейливую историю: из-за чего поссорился с отцом, как попал в ночлежку и как, работая сегодня в порту, потерял сознание. Друкер слушал, не перебивая и не задавая вопросов.
Когда Эрнст замолчал, Друкер спросил:
– Ты слышал о таком понятии - максимализм?
– Краем уха.
– Так вот, если говорить попросту, то максимализм - это до предела доведенная требовательность, беспощадность и даже жестокость к себе и другим. В особенности - к другим. Это я о черте характера. Чаще всего она свойственна людям твоего возраста. Молодежь вообще любит рубить сплеча: это - черное, это - белое, и никаких полутонов. Либо все - либо ничего. Но с возрастом это проходит. Мы учимся понимать людей и прощать им мелкие слабости и недостатки.
– Это хорошо?
– Что?
– не понял Друкер.
– То, что максимализм с возрастом проходит.
– Эрнст даже подался вперед, ожидая ответа.
– Что же вы молчите?
– Дай подумать. Вопрос непростой... Мне лично кажется, что человек в каких-то самых главных вещах, именно - главных, должен и в зрелом возрасте оставаться максималистом. А в других, частных случаях нужно все-таки быть терпимым и не считать себя непогрешимым судьей.
– Друкер пытливо посмотрел на Эрнста.
– Вот ты осуждаешь отца: старался сделать из тебя торговца. А ты хоть раз пытался влезть в его шкуру? Ведь он работает как вол, а ты ему говоришь: «Мне твоего ничего не надо!» Это ему приятно слышать? Ведь он действительно для тебя старается. Вот обзаведись сначала семьей и потом уж суди отца по всей строгости. Молчишь? Что ж, помолчи и подумай на досуге, всегда ли ты сам бывал прав?
– Я подумаю.
– А теперь у меня есть предложение, - продолжал Друкер.
– Иди работать к нам.
– Вы серьезно?
– Эрнст от радости даже вскочил со стула.
– Абсолютно серьезно. Будешь выполнять всякие поручения по сцене. Только заработок у нас незавидный. Сам понимаешь, театр для рабочих, поэтому билеты дешевые. Ну что, тезка, согласен?
– Друкер потрепал Эрнста по плечу.
– Я-., я не знаю, как вас благодарить, - пробормотал Эрнст, еще не веря такому везению: ведь он каждый день сможет бесплатно смотреть все спектакли! Разве это не счастье?