"Рот Фронт!" Тельман
Шрифт:
– Отойди в сторону!
Из печки прямо на пол полетела зола. Серое летучее облако взвилось до самого потолка.
– И тут ничего нет?
– спросил усатый недовольно и подошел к отцу.
– Может, сам окажешь, где прячешь листовки? Все равно тюрьмы не миновать.
Мать тихо ахнула, а отец пожал плечами:
– Не знаю, о каких листовках вы говорите.
– Ах, не знаешь? Социалист паршивый!
– Усатый ударил отца в подбородок маленьким кулачком. Фрида заплакала, вслед за нею заголосила мать.
– Пошли, - приказал старший сыщик.
В дверях отец нагнулся, чтобы
– Ну, пошевеливайся!
– снова заорал на отца усатый. Отец - руки за спиной - повернулся к Эрнсту.
– Не падай духом, сынок. Береги мать и сестренку. А я скоро вернусь.
Тем же вечером к ним постучали. Мать, приметывавшая заплатку на штаны Эрнста, вскочила со стула. Дробный стук повторился. Мать зачем-то задула свечу и на цыпочках подошла к двери.
Мужской голос тихо, но внятно произнес: -
– Фрау Тельман, откройте.
– Кто там?
– шепотом спросила мать.
– Свои.
Щелкнул ключ, и дверь отворилась. В сером проеме выросли две мужские фигуры. Один из вошедших чиркнул спичкой. Свет выхватил из полутьмы курносое молодое лицо.
– Не бойтесь. Мы - товарищи Иоганна и знаем, что его арестовали. Неизвестно только, нашла ли полиция листовки.
Мать зажгла свечу, а молодой мужчина подошел к печи и провел рукой по кафельным плиткам.
– Порядок.
Внимательно и осторожно, как врач больного, он стал простукивать изразцовую печь. Звук везде был одинаковый - глухой и короткий. Но вот палец наткнулся на плитку, которая откликнулась звонко и певуче, словно стеклянная.
– Здесь, - шепотом сказал курносый парень и повернулся к товарищу: - Давай-ка нож.
Аккуратно взрезав плитку по краям, он подцепил ее кончиком ножа. Плитка выпала, и за ней открылось отверстие. Парень засунул в него руку и вытащил сверток.
– Не докопались полицейские ищейки.
– В голосе парня послышалась радость. Сверток сам собой немедленно развернулся, в нем оказалась тугая пачка небольших листков.
– Пресвятая Мария!
– ахнула мать.
– Так вот что искали полицейские, а мне и невдомек...
– Вот и славно, что невдомек. Твой Иоганн молодец. За детей не беспокойся. В беде мы вас не оставим.
Говоря это, парень протянул листовки товарищу, а сам поставил плитку на место, достал из кармана замазку.
– Теперь все, как было, - минуту спустя сказал он.
– Извините, что потревожили.
А его товарищ протянул матери другой сверток. Она в испуге отшатнулась.
– Не бойся, - засмеялся курносый.
– Это не прокламации. Здесь деньги и гостинцы для ребят.
...Отец вернулся через два года.
В первую же ночь Эрнст услышал спор родителей, который велся, правда, шепотом, но главное мальчик понял.
– Больше никакой политики, Иоганн, - горячо умоляла мать.
– Ведь двое детей у нас на руках!
– Я только помогал им, - таким же страстным шепотом отвечал отец.
– Социалисты - за справедливость...
– Один бог за справедливость!
– И мать заплакала, уткнувшись в подушку.
– Твоя политика погубит
– Хорошо, Мария, хорошо... Этого больше не будет. Похоже, отец действительно оставил «политику» - шли месяцы, годы, но никто не появлялся в доме Тельманов, никто не стучал по ночам в окно или в дверь.
И вот товарищ Курт со своим кочаном капусты!
Эрнст был польщен, получив такое ответственное задание отца и товарища Курта. Значит, его уже считают взрослым и толковым человеком, раз поручают важное дело. Только бы мама не узнала. От гордости, переполнившей сердце, мальчику не сиделось на месте. Скорее бы наступило воскресенье!
– Да, вот еще что, - постукивая трубкой о край стола, сказал Курт.
– Как бы этот кочан ты не продал кому-нибудь другому. Отметить его надо, например, вот - таким образом.
– Он взял нож и сделал на капустном листе крестообразный надрез.
– Не совсем красиво, зато примета надежная.
Ранним воскресным утром Иоганн с сыном уже разгружали телегу на рынке. В церкви святого Николая звонили колокола, и их округлые упругие звуки расплывались над городом. С моря тянул волглый ветер с горьковатым йодистым запахом. %
Отец стал раскладывать овощи на прилавке, а Эрнст стоял рядом и любовался его работой. В неярком осеннем солнце радужно вспыхивали обрызганные водой пупырчатые огурцы, золотилась репа, малиново сияли крутощекие помидоры.
Да, на всем рынке только отец мог так красиво и соблазнительно разложить товар. На помидоры он набросал кружевных листьев петрушки, огуречную горку обвил гирляндой зеленого лука и укропа, а рядом возвел пирамидку из плотных, скрипящих под рукой капустных вилков. Заветный кочан он на всякий случай положил под прилавок.
– Все запомнил, сынок? Эрнст кивнул.
Отец ушел. Стали подходить и прицениваться первые покупатели, все больше женщины. Потом перед прилавком появился мужчина в роговых очках на орлином носу. Склонив голову набок, он уставился на овощи.
– Что вам угодно?
– привычно спросил Эрнст.
– Ничего, мой юный друг. Просто мне нравится этот натюрморт. Сооружен рукой настоящего художника. А ну-ка, водрузим на пирамиду морковь.
– Незнакомец взял туго перевязанный пучок каротели и посадил его на верхний кочан. Отходя в сторону, он поводил крючковатым носом, словно принюхиваясь, и щелкнул пальцами.
– Изумительный натюрморт!
Потом подошли несколько женщин. Они покопались в помидорах, огурцах и кое-что купили. Волшебная картина на прилавке разрушилась.
Эрнст уже устал ждать, когда возле него остановился здоровенный парень в темно-синей фуражке портовика. Парень насвистывал песенку и слегка покачивался: видно, был навеселе. В руке он держал сетку, в которой копошились клешнястые черно-зеленые раки.
– Эй, лютт [8] *, - оказал парень, - дай-ка мне кочан капусты, да поядренее. Но - чур!
– в обмен. Яте-бе раков, а ты мне капусту.
8
На гамбургском диалекте - малыш (нем.).