Роман потерь
Шрифт:
Мы устроили его в последний день лета, в доме Канецуке в Третьем районе. Я мало что помню о том вечере, он оказался таким мучительным, за исключением одного разговора, который произошел, когда состязание завершилось.
Мы находились в огромной комнате в южном крыле дома. Женщины прятались за ширмами, а мужчины расхаживали по комнате. Каждого из них я могла узнать по голосу. Воздух в комнате был густым от благовоний. Даинагон обмахивала меня веером. Я сворачивала и разворачивала записку которая лежала у меня на коленях. Ее принес паж вместе с маленькой красной коробочкой, в которую был посажен жук-светлячок. Записка оказалась от Канецуке. Он говорил, что с удовольствием
На веранде расположились музыканты, игравшие на лютнях.
Вскоре смеси, приготовленные нами, были подожжены. Прозвучали язвительные замечания и намеки. Мужчины смеялись, а женщины, обмахивая веерами раскрасневшиеся лица, планировали месть. Канецуке заметил, что мой аромат слегка резковат, и Садако согласилась с ним. Созданный Изуми аромат был отмечен Министром левых, слышался одобрительный шепот. Неужели я единственная, кому не понравился приторный запах фиалок?
В саду вспыхнули огни. Мы пили рисовое вино, ели персики и копченую форель. Потом Садако предложила другую игру.
Мы должны были говорить, как это часто делают пресыщенные люди, о самоограничении.
— Давайте представим себе, — сказала Садако, — что каждый из нас должен отказаться от всех цветов и запахов, подобно давшим обет монахам. От чего отказаться труднее всего каждому из вас? Мне, например, трудно было бы лишиться аромата сирени.
Мы согласились сыграть. Изуми призналась в своем пристрастии к алоэ, я — к двуцветной окраске футайи, чей фиолетовый оттенок предпочитают тщеславные и красивые мужчины.
А Канецуке? Как хорошо помню я его голос.
— А вы? — спросила его Садако. — От чего вам было бы труднее всего отказаться, если бы пришлось побрить голову и посвятить себя Пяти заповедям?
— Это может показаться странным, — ответил Канецуке, — но, признаюсь, я имею слабость к запаху фиалок.
Нет нужды описывать мои чувства. Даинагон бросила на меня сочувственный взгляд. Я сказала ей, что у меня заболела голова, и выскользнула через боковую дверь в сад.
Почему я так хорошо помню проведенные там часы? Думаю, именно потому, что замерзла и оставаться там не имело смысла. Огни погасли, и мне легко было спрятаться. Я была рада, что надела темное платье, испытывая благодарность к Даинагон за предусмотрительность. Никто не хватился бы меня до тех пор, пока она не подняла бы тревогу. Все думали, что я нахожусь за ширмами. Они обнаружат мое отсутствие только через час или два, когда Канецуке будет провожать их к экипажам. Конечно, он мог пригласить кого-нибудь остаться. Всегда была такая возможность.
Я перешла мост над прудом и направилась вверх по склону к кленовой рощице. Моя обувь и подол одежды промокли. Я натыкалась на гладкие стволы деревьев. В сумерках красные прожилки листьев клена были еле различимы. Я сорвала лист и смяла его в пальцах. У него не было запаха. Я еще могла расслышать музыку и неясные голоса, которые доносились до меня со стороны усадьбы. Это Канецуке говорил что-нибудь умное, и его гости смеялись.
Прокричала сова. Я повернула голову, чтобы увидеть птицу, но смогла различить в темноте только крышу небольшой часовни в кипарисовой роще. Так вот куда он ходит, чтобы принести покаяние. Есть ли у него совесть? Канецуке говорил, что да, и иногда мне казалось, что это правда. Он увлекался религией. Ему была близка ее эстетика.
Был ли он искренним? Даже сейчас я не уверена в этом. Для человека, столь искусного в науке притворства, он испытывал странное отвращение к фальши.
Я смяла в руках лист клена и вспомнила один день ранней весны, когда мы лежали с ним на рассвете в моей комнате и слушали пение пробуждающихся птиц. Он теснее прижал меня к себе и пропел:
— Цветы сакуры, которыми я хотел украсить себя, увяли.
Я поняла, что он имел в виду. Он хотел напомнить мне стихи о китайской девушке, которая не могла определиться в своих чувствах к двоим мужчинам, ушла в лес и повесилась на дереве.
— Не беспокойся, — сказала я, поддразнивая его, — у меня нет другого возлюбленного.
— Я знаю, — ответил он. — Ты предпочитаешь не иметь больше одного романа в одно и то же время.
Потом в шутливом тоне мы продолжили разговор о цветущей вишне, о том, какие ее цветы нам больше нравятся, — с обычными лепестками или броские махровые.
Через два месяца я обнаружила, что он встречается с Изуми. И тогда я задалась вопросом, который и теперь волнует меня: ее ли имел он в виду, когда повторял стихи о девушке, которая не смогла сделать выбор.
Я посмотрела вниз. На середине пруда стояла цапля. Она повернула голову в мою сторону и устремила на меня свой холодный взгляд. Я ответила ей таким же холодным взглядом. Наконец она резко дернула головой и опустила клюв в воду.
Мне был слышен стук колес во дворе, я видела, как из ворот выезжали экипажи. Я вся дрожала, но не могла выйти из-под спасительной тени деревьев. Какое это было бы унижение, если бы они увидели меня! Что если кто-нибудь из садовников обнаружит меня и предложит присоединиться к остальным гостям? Я уже жалела, что покинула свое убежище за ширмой, и гадала, какое оправдание придумала для меня Даинагон.
Я опустилась на колени на влажную траву, чтобы быть незаметнее, и заплакала, а моя одежда постепенно пропитывалась сыростью.
Если даже его шаги были слышны, я не уловила их, упиваясь рыданиями. Кто-то наклонился надо мной и подхватил на руки. Его халаты были такими же мокрыми, как и мои, и пропитались запахами. Пока он нес меня к дому, он сказал, что искал меня повсюду и что сожалеет о своих словах.
Поздним утром, когда мы читали, лежа рядом в его постели, Канецуке спросил меня, нужно ли зажечь лампу. В комнате было сумеречно, потому что шел дождь. Я ответила, что хотела бы, как бедный школьник из китайской сказки, читать при свете жука-светлячка, пойманного шелковой сетью. «Ах да, — вспомнил он, — светлячок», — и я поняла, что он думал о записке, которую послал мне. Потом, скользнув рукой под мой халат, он сказал, что предпочитает, как другой бедный школьник, читать при свете, отраженном белизной снега за окном.
Мы играли словами, как два участника поэтического состязания. Мы продолжали проводить время в таком духе. Нас соединяло общее прошлое, тайная история взаимопонимания, и мы ревностно охраняли ее, как будто это было рецептом счастья.
Но я совсем забыла об аромате, который создал Канецуке. Он выиграл соревнование. Но не благодаря своему имени и не потому, что его гости чувствовали себя обязанными ему как хозяину. У меня нет слов, чтобы описать этот запах, возможно, потому, что он заставил меня печалиться. Это был аромат потери, выражение самого себя, в нем чувствовалось предсказание всего, что должно было произойти между нами.