Роман потерь
Шрифт:
Какая холодная нынче осень, и какой резкий восточный ветер. В Сады императора я отправилась в одном экипаже с Даинагон и двумя другими женщинами. Мы дрожали от холода и жалели, что не взяли с собой в экипаж жаровню с горячими углями. Все собрались там, восемьдесят человек или больше, но Изуми я не видела. Был такой сильный ветер, что мы не осмелились сесть в лодки, пришвартованные у берега озера. Яростные порывы ветра трепали их, и я подумала о том, каким бурным было море в заливе Сума.
Мы собрались около небольшой дубовой рощи, алый лиственный шатер которой заметно поредел под напором ветра. Я едва могла рассмотреть цвет сохранившихся на ветках листьев, когда их осветила луна,
Император, великолепный в запрещенном для простых смертных пурпуре, казалось, увеличивался в размерах, по мере того как луна приближалась к зениту, и мне было приятно находиться достаточно близко к нему, видя его благородный профиль. Рейзей стоял рядом с таким же бесстрастным лицом, как у его отца. Женщины императора были спрятаны за кисейными ширмами, но ветер был таким сильным и дерзким, что слугам с трудом удавалось удерживать ширмы. Не единожды ловила я на себе взгляды императрицы и Убежища, и не могла не почувствовать их досаду.
В какой-то момент, когда толпа зашевелилась, я увидела Садако. Я испытала такой укол ревности, что едва устояла на ногах. Как она похожа на жрицу, а ведь они только сводные сестры. Всего два года назад они стояли здесь вместе, до того как жрицу отправили в Храм богини Изе. И помню, что уже тогда, прежде чем у меня появилась причина для недоброго чувства, я подумала, что одна была отражением другой и обе — безупречны.
Звуки флейт и като, казалось, соревновались с порывами ветра и не доставляли мне удовольствия. Луна, достигнув зенита, утратила свою таинственность и стала предметом сентиментальных чувств и воспевания в пошлых стихах. Мне было холодно, мои руки окоченели; они холодны даже сейчас, когда я пишу эти строки, хотя передо мной горит огонь. Служанки уже спят, я слышу их дыхание. Как только эта надоевшая луна скроется из виду, я отложу кисточку для письма и постараюсь отдохнуть.
Сейчас полночь. Слышен стук костяшек для игры в го. Стук костяшек в деревянной коробке. Несколько женщин играют в триктрак на деньги и отвлекают меня своими разговорами. Но я рада, что слышу их голоса. Они скрашивают мое одиночество, которое обостряется долгими ночами и не покидает меня даже днем, среди обыденности повседневных забот.
Я напишу Канецуке письмо об игре в го. Когда-то это был наш тайный язык.
— Ты очень жадная, — говорил он мне, если видел флиртующей с другим. — Ты пренебрегаешь стратегией. Все, о чем ты думаешь, — как бы захватить территорию. Ты должна быть осмотрительной, когда действуешь сразу в нескольких направлениях.
А я возражала ему, говоря, что женщинам тоже предоставлена некоторая свобода и что самые смелые игроки сражаются на нескольких фронтах. Нельзя ничего добиться, если только сдерживать натиск противника. Тогда он говорил, что я слишком легко уступаю и что ни один мужчина не получает удовольствия от игры с женщиной, которая изо всех сил торопится заполнить свободные промежутки. Я должен быть уверен, предупреждал он, что в последней стадии игры, когда придет время подсчитывать очки, это не окажется излишне утомительным — иначе даже самый азартный игрок может уйти.
В таком духе мы коварно изводили друг друга. Через какое-то время наш тайный язык охватил наши наблюдения за времяпрепровождением столь высокопоставленных особ, что мы никогда не осмелились бы говорить о них прямо. Мы обсуждали одну из супруг императора (из
Что хорошего вспоминать эту беседу теперь? Он слишком далеко.
В руке я ощущала костяшку для игры в го. Я не могла видеть цвет фишки, зажатой в кулаке. Она могла быть черной или белой, она могла быть другом или врагом, она могла направить игру в его или в мою пользу. Когда я держу ее таким образом, она одновременно и защищена, и спрятана.
Однако, как только я разожму кулак и фишка окажется на моей раскрытой ладони, она сразу станет тем, что она есть на самом деле, и не окажется тем, чем она не является. У нее есть цвет — черный, белый…
Она будет преданно служить — ему или мне. Она принесет победу либо ему, либо мне. Она может быть окружена, захвачена, сброшена, засчитана при подведении результатов игры.
Я не знаю, помогут ли мои письма завоевать или потерять его, укрепят ли они мои позиции или настроят его против меня. Мне есть что ему сказать, но я не знаю, стоит ли это делать. Потому что когда слова написаны — черные на белом, вязкими чернилами нанесены на чистое поле бумаги, — они становятся частью игры. Их можно будет получить или потерять, принять или отбросить, понять или истолковать неверно. Над ними могут посмеяться, их могут сжечь или выбросить. Если я не буду осторожна, они станут орудием в руках моих врагов, чьи слова могут оказаться более убедительными или обольстительными, чем мои.
Как трудно решиться отослать их. Как соблазнительно запереть их в коробочку, подобную той, в которой хранятся костяшки го. Сегодня ночью я не стану писать писем. Дождусь завтрашнего дня, когда буду сильнее.
Совсем не спала прошлой ночью. Разыгралась такая сильная буря, что некоторые из нас не ложились допоздна, собравшись вокруг жаровни с тлеющими угольками. Боясь пожара, мы не зажигали лампу. Ветер хлестал под скатами крыши, срывая с нее большие куски дранки. Они с треском падали во двор один за другим. Дождь стучал в ставни, ветер задувал в каждую щель. Было слышно, как люди из Департамента садов блуждали в темноте, подбивая ставни деревянными рейками и укрепляя двойные двери. Мы чувствовали себя как на корабле в море и понимали, что, если начнется пожар, мы погибнем, потому что все эти доски и рейки, которые защищали наше жилище от натиска бури, затруднят наше спасение.
К утру ветер стих. Мы подняли одну из штор и через сломанную решетку окна выглянули во двор. Белая галька была усеяна обломками, как если бы гигантская волна обрушилась на стены дворца и оставила после себя мусорный след. Галькой оказались сломаны два сливовых дерева, кучи разноцветных листьев, наметенных ветром к внутренним стенам веранды, как будто тоже стремились спастись от тайфуна.
Начавшийся день принес новости о разрушениях, причиненных бурей. Как мы и опасались, случился пожар. Загорелись императорские конюшни, погибли пять коней и конюх. (Целый день в воздухе висел запах дыма, напоминая нам о бренности жизни.) Апельсиновое дерево, стоявшее у лестницы к Сисинден, посаженное очень давно, еще во времена Нары, было расколото надвое. На посыпанных гравием дорожках императорского сада лежали вырванные с корнем дубы и лавры. Павильон с рыбками был разрушен.