Роман потерь
Шрифт:
Они были сестрами, те две женщины, которых любил Юкихира. Впервые он встретил девушек во время утренней прогулки по берегу. Они поливали водой кучи водорослей. Рукава у них были закатаны, и он видел их руки, такие же белые и гибкие, как лебединые шеи.
Юкихира наблюдал за ними в течение пяти дней. На шестой день принес им подарок. Он разложил два куска желтого шелка на скале в некотором отдалении от прибрежной тины. Но они не смотрели на него. Однако, когда на следующий день он вернулся, шелк исчез.
Этот ритуал с подарками исполнялся до тех пор, пока его запасы почти истощились. Тогда он
Однажды он увидел, как женщины склонились над выгоревшим до золы костром. В тот день он впервые подошел к ним и спросит, что они делают. К его удивлению, более высокая из них объяснила ему (не поднимая на него глаз), что они просеивают золу от сожженных накануне водорослей. Они соберут ее в горшок, сказала она, и станут перемешивать с водой до тех пор, пока зола не растворится. Когда горшок наполнится этой смесью, они осторожно перельют ее в другую посуду и будут кипятить, пока не останется одна соль.
Почему бы, спросил Юкихира, просто не кипятить морскую воду, чтобы получить тот же результат? «Мы не делаем так, потому что нас этому не учили», — ответила девушка и улыбнулась, продолжая перемешивать золу.
Они стали встречаться в сосновой роще около моря, в доме, крыша которого была покрыта шкурами. Девушки разводили костер и ели руками кусочки прокопченной до черноты рыбы. Иногда они пели. Они и притягивали его, и вызывали у него брезгливость. Ему не нравилась их гортанная речь. От их тел исходил запах моря, резкий, полный одновременно и животворной силы, и гниения. Однако он занимал себя тем, что воображал, как они будут выглядеть в сумерках, как начнут светиться фосфором их тела, а их конечности обовьются вокруг него.
Через некоторое время они стали встречать Юкихиро по одной, как будто подчиняясь молчаливому соглашению. Он не понимал порядка очередности этих встреч и никогда не знал, которую из девушек увидит в следующий раз. Но таким образом он смог уловить разницу между ними: их страхи и сомнения, их склонности и предпочтения, и он сам менялся вместе с ними.
А потом — кто может сказать почему? — они начали навещать его вместе. Случалось, что он бывал так ослеплен удовольствием, что не мог отличить одну от другой. Потом он наблюдал за их лицами. Они отражали столь тонкие чувства, что это изумляло его. Он не ожидал от этих женщин способности воспринимать нюансы чувств, как не ожидал умения играть на семиструнном кине или танцевать танцы Госечи.
Почему они не ревновали? Это было непостижимо. Он привык к соперничеству. В письмах, которые он получал из столицы (там у него осталась возлюбленная, которая все еще писала ему), он обнаруживал следы старых ран, взаимных обвинений и упреков. Сестры были другими. Однако их бесхитростность только увеличивала его подозрения. Может быть, они колдуньи или призраки, которые возвратились на землю, чтобы еще раз испытать прежние желания и муки. Он не мог доверять им. Их простота вызывала в нем такое же негодование, как и их власть над ним.
Поэтому, когда на следующий год он получил известие о том, что его изгнание закончилось, он почувствовал облегчение. Он мог
Не могло быть и речи о том, чтобы ему остаться в Акаси. Там у него не имелось средств к существованию, друзей или семьи, не было будущего. И все же принять решение об отъезде оказалось труднее, чем он предполагал, и Юкихира откладывал свой разговор с сестрами об этом.
Когда наконец он сообщил им эту новость, они не возражали. Их лица, когда-то такие выразительные в сумерках, застыли, как ровная поверхность моря. Он отбросил мысли о своей вине и сосредоточился на планах на будущее. Несколько дней он не посещал дом, где они встречались, поэтому не стал свидетелем их тоски. Однако ему было любопытно, что бы такое они могли ему сказать, что заставило бы его изменить свои намерения.
Однажды ветреным утром Девятого месяца к берегу пристала лодка, которая должна была отвезти его обратно. Перед отплытием Юкихира и его люди, стоя на коленях на песке, помолились богу Сумиёси о благополучном плавании.
На следующий день сестры пришли на берег. Они стояли около глубокого следа на песке, проложенного лодкой, и плакали. Думаю, что подарки, оставленные для них Юкихирой, не успокоили их. Одежда из узорного шелка была слишком роскошной для них. Драгоценные булавки для волос — слишком хороши для их причесок. Липкие ароматические шарики привели их в недоумение — они не знали, что с ними делать.
Как они тосковали по нему? Я старалась представить, но мне это не удалось. Уверена, что и Юкихира не смог бы. Конечно, он думал о них время от времени; ведь изгнанники, даже когда они возвращались, склонны к меланхолии и воспоминаниям. К своему огорчению, они обнаруживают, что осень их изгнания не осталась в прошлом. Она навсегда с ними.
Если он вспоминал этих девушек, то, наверное, не с тоской, а со страхом. Их любовь пугала его. Они бы любили его до смерти, со всем неистовством своих диких сердец. Даже если бы он превратился в пепел, они продолжали бы его любить.
Возвратится ли он, чтобы навестить их? Никогда. Будет ли он писать им? Какой смысл писать тем, кто не сможет прочесть написанное? Может быть, он пошлет к ним гонца, чтобы тот прочитал письмо? Нет, должно быть, он думал, что лучше этого не делать. Это только усилит их страдания. Он напишет о них поэму и будет поминать их в своих молитвах.
Так я думала об этих сестрах, чья жизнь оказалась близкой и понятной мне. Я, как и они, истекала кровью. Меня притягивало к себе их горе. Оно там, вдалеке, но неизбывно.
Двенадцатый месяц
Получила письмо от Канецуке, который узнал благодаря Изуми о мерах, которые я предприняла, чтобы помешать их свиданию весной.
То, что он написал, едва ли можно назвать письмом. Это было объявление войны.