Роман потерь
Шрифт:
А что Канецуке? Продлит ли император его изгнание, или его союзники одержат верх и станут свидетелями его возвращения в качестве фаворита? Меня пугают обе перспективы, потому что, если он вернется, его враги будут еще более склонны навредить ему.
Получила письмо от брата. Он сообщил, что приедет из Енрякудзи, чтобы принять участие в богослужении о примирении. Настоятель монастыря призвал более ста монахов из храма на горе Хией для участия в церемонии. Рюен назначен секретарем — большая честь для такого молодого
Однако он никогда не упускал возможности поддеть меня. «Я уверен, — писал он, — что ты знаешь о цели нашего приезда и что тебе известна история человека, которого считают причиной всех несчастий». Итак, он знает о моих отношениях с Канецуке, хотя мы никогда не говорили об этом.
Они отправятся в путь на восьмой день Двенадцатого месяца: по предсказанию оракулов, этот день благоприятен для начала путешествия. Рюен пишет, что из соображений безопасности настоятель монастыря выделил им вооруженную охрану, однако они применят силу только в целях самозащиты.
На этом письмо заканчивалось, брат писал, что не хочет распространяться о делах, которые меня не интересуют. Монах должен иметь серьезные основания, чтобы вести переписку с мирянином, напомнил он, и, хотя мы брат и сестра, наши узы не должны быть слишком крепкими. Потому что я женщина, у которой много тайн и мало угрызений совести. В то время как он, у которого тоже есть тайны, всю свою любовь сохраняет для молитв.
Прошлой ночью видела во сне Рюена, и весь следующий слякотный день его лицо стояло у меня перед глазами.
Он был еще мальчиком — восьми или девяти лет, одного со мной возраста — и носил другое имя, не Рюен, потому что ничего не знал о религии и думал только об играх и друзьях. В то время в нашем доме в глухой провинции мы вели более свободную жизнь и наши отношения были менее натянутыми.
— Тадахира! — позвала я его, и он побежал ко мне через сад и схватил серебряную рыбку, которой я размахивала перед его носом. Я поймала ее в пруду и держала за жесткий плавник. Рыбка плескалась и вырывалась из моей руки, сверкая чешуей. — Нет! — крикнула я, когда он сделал вид, что собирается бросить ее мне на платье, а потом повернулся и подбросил ее высоко в воздух, и она упала в тростник на краю пруда.
Мы побежали туда, чтобы отыскать ее. Она билась на берегу, хвост шлепал по тине, розовые глаза закатились. Тадахира побежал за палкой.
— Остановись! Ты поранишь ее! — закричала я, когда он проткнул ей брюхо. Он сбросил рыбку в воду, пропоров ей бок, и она поплыла по течению, оставляя за собой широкий кровавый след.
В конце того лета я покинула наш дом в Мино и переехала жить в столицу, среди занавесей и ширм. И теперь, четырнадцать лет спустя, я рисовала в своем воображении Рюена таким, каким он был тогда, — стремительным и дерзким, с ногами, забрызганными грязью, с неподстриженными, как у женщины, спутанными волосами.
Возвратилась поздно после концерта в покоях императрицы и нашла среди подушек засунутое туда кем-то письмо. Оно было вложено в конверт из простой бумаги сорта мичинокуни, без каких-либо украшений. Я сломала печать и обнаружила внутри листок бумаги розовато-лилового цвета, какую обычно используют для выражения соболезнования.
В письме не содержалось ни приветствия, ни подписи — ничего, что было бы написано не моей рукой. Там были мои иероглифы, но искаженные в недобрых целях:
Ты… ничто
Твое молчание… необходимо
Ложь… тщеславие… невыразимы
Ты постоянно разрушаешь меня
Почему ты не… утонул
Нет причин продолжать жить
Твоему изгнанию… нет конца
Ты… жалок
Любовь… для тебя недостижима.
Нет слов описать, что я почувствовала. Она украла их все.
Из Акаси нет никаких новостей.
Бузен сказала, что мне следует предпринять поездку, чтобы посетить какое-нибудь святое место, или храм, или деревенскую ярмарку. Чего ради? Я не могу составить хорошую компанию. Нет ничего хуже, чем проводить время в праздности, когда несчастлив, а путешествие не что иное, как праздность, помноженная на ожидание. Все время ждешь чего-то: ждешь, когда прибудет экипаж, ждешь, когда будут готовы комнаты, ждешь, когда распакуют вещи. Ждешь, когда накроют на стол, ждешь сигнала колокольчика, случайной встречи в пути, живописного вида, который превосходит все виденное ранее, ждешь откровений.
Самое плохое в путешествиях — это то, что нельзя уехать от самих себя. Мы не перестаем надеяться, что путешествие изменит нас, что мы не столько переместимся в пространстве, сколько изменимся внутренне.
Раз уж я несчастлива, то предпочту остаться дома. Сидя в своих комнатах, лучше буду любоваться инеем на краях занавесок, чем восхищаться видами горы Фудзи или водопадами Отова.
О чем может думать человек в изгнании?
Как я завидую его свободе. Его тюрьма просторнее, чем моя. Он прогуливается по берегу и смотрит на холмы, смутно виднеющиеся сквозь дымку костров, ныряльщиц, возвращающихся домой с корзинами, полными раковин, и солеваров, собирающих бурые водоросли.
Какие странные там женщины! Я читала о них в поэмах. А изгнанник видит их на самом деле.
Возможно, он влюбится в одну из них или сразу в двух, как Юкихира. Не сомневаюсь, что Канецуке вспомнит его историю. Потому что нет лучшей компании для изгнанника, чем товарищ по несчастью, даже если он и умер сто лет назад.
Разве Юкихиру не сослали в Акаси, самое подходящее место для опозоренных мужчин? Разве он не видел те же самые холмы в дымке и не слышал крики гусей осенью? В Акаси всегда осень; изгнанники не пишут о других временах года. Видимо, осень соответствует их меланхолическому расположению духа.