Роковая одержимость

Маседо Джессика

Просто встал, взял куртку и вышел на веранду.

Я последовала за ним, не спрашивая разрешения.

Ночь снаружи была сырой и густой. Туман окутал лес, словно грязное одеяло, искажая очертания деревьев.

Леон закурил. До этого момента я никогда не видела, чтобы он курил. Запах дыма смешивался с холодом, страхом и напряжением, витавшими между нами.

— Защёлка на задней двери сломана, — сказал он, не глядя на меня. — Следы в грязи. Они не мои. И не твои.

Сигарета медленно тлела в его пальцах, и я могла бы поклясться, что слегка вздрогнула, но не от холода. Это точно. Осознав,

что впервые в жизни он не контролирует то, что входит в нашу историю.

Я вернулась в дом и заперла все двери. Трижды. Я проверила окна, замки и даже электрощиток. И всё же ранним утром, когда ветер сильно ударил в стену дома, из подвала донёсся металлический звук. Как будто что-то опрокинули. Или сдвинули с места.

Леон вскочил с быстротой зверя, обученного войне, схватил оружие и молча спустился по лестнице. Я последовала за ним, чувствуя, как колотится моё сердце.

В подвале было темно, сыро, пахло плесенью и старым деревом.

Когда он зажёг лампу, она замигала.

В ящиках рылись. Некоторые из них были передвинуты.

— Ты рылась здесь? — Спросил он, не отрывая взгляда от пола.

— Нет, — твёрдо ответила я.

Он поверил мне и больше не задавал вопросов. После этого Леон лёг спать, держа пистолет на расстоянии вытянутой руки. Он больше не лежал на прикроватной тумбочке, а покоился под подушкой.

Её присутствие влияло даже на то, как он ложился, как обнимал меня по ночам, как дышал, и между нами, в тёмном пространстве кровати, было что-то большее, чем просто тишина. Это был страх, что прошлое вернулось и на этот раз не просто для того, чтобы наблюдать за нами.

ГЛАВА 36

Утренний холодок прокрался в дом через кухонную дверь, принеся с собой влажный запах промокшего леса. Это был один из тех дней, когда на тебя наваливается тихая тоска, как будто мир за окном знал, что что-то должно произойти, и решил прошептать это предупреждение сквозь листья, ползущие по земле, редким пением птиц и бесцветным небом.

Я сидела перед раковиной с остывающей чашкой чая в руках, когда меня затошнило. Это не было чем-то внезапным и насильственным. Это была медленная, тёплая тошнота, которая поднималась из глубины желудка, как дым, и оседала в горле вместе с ощущением, что что-то не так, но не снаружи, а внутри.

Я на мгновение закрыла глаза, пытаясь сделать глубокий вдох. Это могла быть вчерашняя еда или нервозность, накопившаяся усталость, страх, постоянный, всепоглощающий страх перед всем, что дышало в этом доме. Однако на следующее утро тошнота вернулась. И ещё кое-что. То же давление в груди, лёгкое головокружение, когда я поднималась по лестнице, и абсурдная чувствительность к запахам: кожаному дивану, мылу из прачечной, горькому запаху кофе Леона, который когда-то приносил мне утешение, а сейчас вызывал внезапное отвращение.

Затем наступила задержка.

Два дня.

Потом три.

Потом пять.

И вместе с этим я поняла, что... беременна.

Это слово пронзило меня, как слепое лезвие. Я почувствовала, как оно давит

на мои плечи, на мой живот и на мои руки, которые начали дрожать над раковиной.

Беременна? Нет. Невозможно! Или... не так уж и невозможно.

Я вспоминала каждый раз, когда Леон брал меня без спроса, без защиты, без прелюдии. Я вспоминала ночи, когда не могла понять, спала я или потеряла сознание. Я вспоминала оргазмы, которые были чем-то средним между страхом и экстазом, моменты, когда существовал только он внутри меня, а мир снаружи рушился в тишине.

Но я также помнила своё тело. То, что оно мне говорило, то, чем оно пытался перекричать шёпот леса и напряжённую тишину дома.

Я села на пол в кухне, прислонившись спиной к шкафу, и притянула колени к груди. Я не плакала и не говорила. Я просто сидела, и в голове у меня роились предположения, но не хватало смелости их подтвердить.

Потому что, если бы это было правдой, всё изменилось бы.

И если бы дело было только в напряжении, я бы по-прежнему была заперта в теле, которое наказывало меня каждый день, пока я пыталась выжить. В теле, которое, возможно, уже не принадлежало мне.

В середине дня снова пошёл дождь, мелкий и непрекращающийся, отбрасывая тени от леса на окна дома, словно длинные пальцы, которые не переставали что-то искать. Звук был ритмичным, гипнотизирующим, и в каждой комнате отдавалось эхо, как будто оно было живым. Тепло камина с трудом преодолевало холод, который скапливался внутри меня.

Я складывала кое-какую одежду в спальне, когда моё внимание привлёк скрип отодвигаемой доски.

В самом тёмном углу, между старым шкафом и стеной, снова раздался звук: сухой, приглушённый... Казалось, что дерево там дышит.

Я подошла без спешки, осторожно ступая, словно не хотела, чтобы дом заметил, что я копаюсь в его потрохах.

Пол был неровным. Одна из досок, потемневшая от времени, скрипела не так, как остальные. Я опустилась на колени и провела пальцами по контуру дерева, пока не нашла место, где оно легко поддавалось. Я с усилием подняла доску, и под ней обнаружилась тёмная неглубокая ниша, покрытая крупной пылью и едва заметной паутиной.

Внутри в древней тишине дома спала груда вещей.

На чёрно-белых фотографиях, некоторые из которых уже пожелтели и были загнуты по краям, были изображены лица, которых я не знала, но пейзаж на заднем плане был таким же, как на веранде, где я сидела каждый день. Тот же лес вокруг. Та же мрачная обстановка.

На одном из снимков была изображена женщина, обнажённая до пояса, с тёмными волосами, ниспадающими до талии. Позади неё был Леон. Он был моложе, но взгляд у него был такой же пристальный, и в том, как он обнимал её, чувствовалась та же собственническая нотка.

Рядом с фотографиями лежала небольшая записная книжка в выцветшей, местами влажной обложке с вырванными страницами.

Это был дневник. Или то, что от него осталось.

Предложения были обрывочными, нелогичными, как будто их писали в отчаянии, в моменты помутнения рассудка.