Роковая одержимость

Маседо Джессика

— Ты хотела уйти.

Последовавшая за этим тишина обожгла мне горло. Я не могла ни отрицать, ни подтвердить это.

— Я подумала, что так будет безопаснее, — прошептала я.

— Безопаснее, чем со мной? — Спросил он ещё тише.

Даже зная то, что я уже видела, читала, чувствовала... Я колебалась.

— Иногда, да.

Леон подошёл ко мне твёрдой походкой, но не стал меня трогать. Он остановился передо мной, и на мгновение мне показалось, что он сейчас закричит. Что он прижмёт меня к стене, потребует подчинения и оттащит меня

назад, как я делала раньше.

Но он просто посмотрел на меня.

— Я слишком тебя распустил, — пробормотал он. — Я подумал, может быть... может быть, ты хотела остаться по собственному желанию. А не из страха.

— Я хотела, — ответила я, с трудом сдерживая эмоции. — Но есть вещи, о которых ты не говоришь, Леон... вещи, которые приводят меня в отчаяние.

Он отвернулся, словно сама земля требовала его внимания, а когда заговорил снова, голос его стал другим, более низким и серьёзным. Почти шёпот между ранами.

— Она жива.

Эта фраза повисла между нами, как тело на земле.

У меня перехватило дыхание, а волосы на затылке встали дыбом.

— Что? — Я с трудом выдавила из себя это слово.

— Женщина, которую ты видела в дневнике. На фото.

— Она... жива?

Леон медленно кивнул.

— Она где-то рядом...

Я отступила на шаг, как будто воздух вокруг меня стал непригодным для дыхания.

— Почему?

— Потому что убить было бы легко. Но жить с тем, что мы сделали друг с другом... вот это настоящее наказание.

Наступила долгая тишина, и он протянул руку.

— Вернись. Закрой дверь. Пока она не закрылась для тебя.

Я стояла замерев, ветер трепал мои волосы, и я чувствовала, что свобода всего в нескольких сантиметрах от моих ног... и хаос, который ждал меня в его глазах.

Опустив голову я закрыла дверь и поняла, что ловушка была не в доме. А в нём самом...

Он взял меня за руку с той спокойной уверенностью, которая всегда его окружала, и я не сопротивлялась. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, словно наручники из кожи, и на мгновение это прикосновение стало холоднее, чем ветер, проникавший в комнату через приоткрытую дверь. Мы вернулись в комнату, волоча ноги, и между нами повисла пульсирующая тишина: такая плотная, словно стены слышали, словно мебель дышала, а сам дом понимал, что что-то изменилось навсегда.

Он не отпустил мою руку, медленно опустился в кресло перед камином и потянул меня за собой, пока я не опустилась на колени между его ног, подняв к нему лицо, как делала уже много раз. Но на этот раз в этом жесте не было желания.

Он не сводил с меня глаз, и тишина продолжалась: долгая, напряжённая, с отдалённым шумом ветра, уносящего листья за окном.

Наконец он сказал:

— Она жива. Она близко.

Эта фраза прозвучала так, словно лезвие вонзилось мне в живот. Она не была произнесена в гневе. Она не была произнесена в раздражении. Она прозвучала резко, неторопливо, как открытая рана, которая наконец перестала кровоточить, потому что крови

больше не было.

Мои руки соскользнули с колен. Ноги ослабли.

Я дрожала не от страха.

Это был образ, который возник у меня перед глазами... её — женщины с дневника, тени в коридорах, шёпот, эхом разносящийся в предрассветные часы.

— Она жива? — Спросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Он не ответил. Он просто смотрел на меня с выражением, которого я всё ещё не понимала. Со смесью вины и настойчивости. Словно старые воспоминания, запертые в комнате, из которой доносится запах гнили, прорывались наружу.

— Что ей нужно? Почему она преследует тебя? — Настаивала я, почти беззвучно.

Леон наклонился вперёд, упёршись локтями в колени и сложив руки так, словно молился о чём-то, во что больше не верил. Его взгляд был устремлён в землю, а когда он заговорил, его голос был слишком тихим, чтобы его можно было расслышать.

— Потому что она несёт в себе то, что я сделал, и то, кем она стала... это моя ответственность.

Я на мгновение закрыла глаза, пытаясь осознать. Но я ничего не понимала.

— Ты хочешь сказать... что ты отпустил её?

Он почти незаметно кивнул.

— Тогда почему она не исчезла?

— Потому что она не хочет убегать. Она хочет, чтобы я её видел.

— Что?

Леон посмотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах страх.

— Она думает, что она всё ещё со мной.

Я медленно поднялась, насторожившись всем телом. Комната казалась меньше. Стены смыкались вокруг нас, и я не знала, то ли дом сжимался... то ли моя смелость.

— И кем же я являюсь тогда, Леон? Заменой? Экспериментом? Следующей жертвой?

Он подошёл ближе и с болезненной нежностью взял меня за лицо.

— Нет.

Его дыхание было жарким, и он коснулся моего лба.

— Ты для меня другая, какой она никогда не была.

— Какая?

— Способная удержать меня без цепей.

Я положила руки ему на грудь и почувствовала, как под кожей бьётся его сердце.

И впервые осознала: он боится меня. Не за то, что я могла сделать, а за то, что я уже сделала, даже не осознавая этого.

Это осознание ранило сильнее, чем любая правда. Потому что, возможно, даже пытаясь сбежать... я уже стала той, от которой он сам никогда не смог бы сбежать.

В доме снова воцарилась тишина, словно он наблюдал за происходящим в комнате и затаил дыхание, уважая наступившую тишину. Леон не пошёл со мной. Он стоял в гостиной спиной к огню и смотрел в камин, словно прошлое всё ещё горело среди углей. Я поднималась медленно, с каждым шагом меня придавливал груз всего, что я несла.

В спальне стены казались ближе. Шторы слегка колыхались от ветерка, который дул не из окна, а изнутри, из груди, из разума и из страха.