Роковая одержимость

Маседо Джессика

«Он говорит, что любит меня, но запирает дверь изнутри».

«Сегодня я плакала. Но он не извинился».

«Я больше не знаю, что правда. Он говорит, что защищает меня. Но я просыпаюсь с синяками».

«Однажды появится другая. И когда он доберётся до неё, он сделает с ней то же, что сделал со мной».

Мои пальцы задрожали. По спине побежали мурашки. Буквы, кривые

и местами зачёркнутые, казалось, пульсировали у меня перед глазами. Почерк был женским, неуверенным, но в некоторых местах он становился злым, настойчивым... похожим на крик.

Рядом с дневником лежали письма, разорванные на мелкие кусочки и склеенные временем и влагой. Некоторые были написаны от руки. Другие напечатаны на машинке, как будто это была попытка официально извиниться или начать всё сначала.

Все они были адресованы Леону.

Ни одно из них не было отправлено.

Когда я осознала это, я сидела на полу, окружённая остатками истории, которая была не моей, но частью которой я, казалось, была... как повторение. Эхо.

Я снова посмотрела на фотографии.

Его лицо, молодое, с улыбкой смотрящее на ту женщину. Я замечаю тревожное сходство между мной и ей. Ощущение, что это не просто совпадение, а закономерность, цикл.

Я закрыла дневник дрожащими руками. Дерево на полу казалось холоднее. В доме было тише.

Леон был снаружи, рубил дрова или делал вид, что ничто из того, через что мы прошли, вот-вот не разрушится.

Я была здесь, в темноте, с его прошлым в моих руках и будущим, пульсирующим в моём животе... или, может быть, это просто мои иллюзия. Однако в этот момент я знала только одно: кто-то жил здесь до меня, и она не выжила. Может быть, я тоже не выживу...

Леон скоро вернётся… С дровами в руках или с тишиной в глазах. И я больше не знала, что увижу, когда посмотрю на него. Мужчину, который говорил мне, что защищает меня. Или того же самого мужчину, который меня связывал, прятал и манипулировал.

Правда была не полной. Но её было достаточно, чтобы я поняла: даже если я была беременна, даже если я была влюблена, даже если он говорил, что со мной всё по-другому... Я никак не могла понять, где заканчивается защитник и начинается хищник... но бежать было уже поздно.

ГЛАВА 37

Вечер наступил в ещё более тишине, чем обычно. Лес снаружи, казалось, сам сдерживал звуки, словно чего-то ожидая. Ветер не стучал в окна, и ни одно животное не подавало признаков жизни. Казалось, что всё вокруг дома затаило дыхание... и я присоединюсь к нему.

Я лежала в спальне, стараясь не шевелиться на холодных простынях, зажав руки под подушкой и спрятав дневник обратно

под пол. Я знала, что этого недостаточно, что Леон поймёт... потому что он всегда всё понимал.

И всё же мне хотелось, чтобы хотя бы на одну ночь он закрыл глаза на то, как изменился мой взгляд.

Леон неторопливо открыл дверь, вошёл, словно скользя по полу, с напряжёнными плечами и упрямо вздёрнутым подбородком, затем, сдержанно захлопнул дверь и уставился на меня.

— Где? — Вопрос прозвучал сухо. Такое предложение, в котором нет места лжи.

И всё же я попыталась.

— Что? — Мой голос едва звучал.

— Что ты нашла, — сказал он, не меняя тона. — Потому что ты точно что-то нашла.

Я неосознанно сделала шаг назад, как будто это могло стереть улики, которые я несла в себе.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Не лги мне, Анджела, — он сделал шаг вперёд, и его тёмные глаза вспыхнули от гнева. — Я слишком многое тебе позволял, а теперь ты пытаешься разорвать меня на части тем, чего не понимаешь.

— Значит, это поможет мне понять, — возразила я, чувствуя, как гнев смешивается со страхом. — Скажи мне, кем она была. Что ты с ней сделал? Что ты собираешься сделать со мной?

Последовавшая за этим тишина была страшнее любого крика.

Он тут же подошёл и взял меня за руку с такой силой, что я вспомнила о его мощи. Его хватка говорила: «Тебе не сбежать ни от правды, ни от меня».

— Я дал тебе всё, — его голос не был высоким, но каждый слог дрожал от напряжения. — Я защищал тебя. Я сохранил тебе жизнь. Я дал тебе почувствовать себя в безопасности, даже когда всё внутри тебя сопротивлялось.

— От чего ты меня защищал, Леон? От меня? От неё? От себя?

Он внезапно отпустил меня, словно обжёгшись. Повернулся на каблуках, провёл рукой по волосам, подошёл к окну, а затем вернулся, как животное, зашедшее на чужую территорию, в поисках чего-то, что оно не в силах сдержать.

Его гнев не был наигранным.

— Ты не понимаешь, какой она была, — прорычал он. — Она была не такой, как ты. Она не хотела, чтобы о ней заботились. Она хотела сама обладать мной. Он хотела уничтожить меня...

— И поэтому ты запер её? — Выплюнула я. — Ты сделал с ней то, что делаешь со мной?

Он быстро подошёл ко мне и остановился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, его дыхание было прерывистым.

— Я не запирал тебя, Анджела. Ты сама опустилась на колени, стала умолять, а теперь осуждаешь меня?

Эти слова ударили меня, как пощёчина, и причинили боль, потому что они были и правдивы, и одновременно нет.

Мои глаза горели, но я не плакала. Не в этот момент. Потому что всё, что было между нами, уже превратилось в открытую рану.

— Тогда скажи мне. Что ты собираешься со мной делать?