Роковая одержимость
Шрифт:
Она закричала, и я тоже.
Звук был звериным, надрывным, отчаянным.
Мои кулаки обрушились на её лицо с яростью, которая была не только моей. Это была ярость всех тех версий меня, которых заставляли молчать, держали в ловушке, подавляли. Это была ярость Анджелы, за которой наблюдали, которую связывали, к которой прикасались, не зная, где начинается желание, а где заканчивается страх. Это была ярость испуганной женщины, которая была не совсем здорова психически, и возможно, носила ребёнка в своём чреве.
Я ударила снова... и ещё раз.
Мои руки скользили
Она больше не двигалась, но я продолжала. Потому что дело было не в ней. Дело было во мне.
Когда я наконец остановилась, моя грудь бешено вздымалась и опускалась, глаза горели, руки были в крови, а колени прилипли к холодному полу.
Женщина лежала там. Безжизненная, с неузнаваемым лицом. Безмолвная смерть нависла над комнатой, словно не нуждаясь в представлении.
Я медленно поднялась, дрожа… Леон всё ещё стоял позади меня на коленях, раненый, и смотрел на меня взглядом, в котором смешались изумление и что-то более глубокое, от чего мне было больно на него смотреть.
Он ничего не сказал. Он не двигался. Он просто смотрел на меня. И тогда я поняла, что тоже могу это сделать. Я тоже могу быть монстром...
Я посмотрела на свои окровавленные руки, на пол, залитый кровью, на изуродованное лицо женщины, которая, возможно, просто хотела, чтобы её услышали, и почувствовала глубокую боль в животе.
Это была не боль. Это было напоминание.
Внутри меня появилось что-то новое, что тянуло меня назад, но просило меня не терять себя полностью.
Но в тот момент, когда я увидела тело, кровь, услышала молчание Леона и биение собственного сердца, я не была уверена, что всё ещё знаю, кто я такая. И узнаю ли когда-нибудь снова.
ГЛАВА 41
Солнце ещё не взошло, когда я села на пол в гостиной, подтянув колени к груди и спрятав лицо в ладонях. Тело, лежавшее в центре комнаты, казалось нереальным, словно это был фрагмент грязного и жестокого сна, который начал рассеиваться.
Кровь всё ещё была на моих руках, темнела под ногтями и засыхала неровными полосами на коже. В воздухе чувствовался металлический привкус... и всё же среди осколков рассвета было что-то другое. Новая тишина. Тишина без угрозы.
Леон прислонился к противоположной стене, его плечо было наспех перевязано, черты лица напряжены, но спокойнее, чем в какую-либо другую ночь. В его глазах не было боли. Была усталость и странное облегчение, которое меня напугало. Как будто наконец-то он был свободен... или пуст.
Я посмотрела на телефон на столе.
Экран всё ещё был включён.
Дрожащие пальцы колебались несколько секунд, которые показались мне годами... и я набрала номер.
— Анджела, — сказал он хриплым голосом. — Подожди.
— Я не могу, Леон.
— Это была самооборона.
— Я знаю.
Между нами больше не было злости.
Никаких мольб.
Я даже не кричала.
— Но это должен сказать
Он приближался медленно, словно ступая по невидимым обломкам. С каждым шагом боль в плече заставляла его дышать глубже и медленнее. Подойдя ближе, он опустился передо мной на колени, не сводя с меня глаз.
— Она ворвалась в комнату. Она выстрелила. Он хотела убить нас. Ты отреагировала. Это не было преступлением, Анджела. Это было ради выживания.
Я закрыла глаза, чувствуя, как груз правды обрушивается на меня медленными, тяжёлыми волнами.
— Я знаю, — повторила я. — Но я не хочу, чтобы это тело было здесь. Я не хочу, чтобы это стало ещё одной тайной, скрытой внутри меня.
Он медленно кивнул и больше не пытался меня переубедить. Он не сказал, что позаботится обо всём. Он просто стоял на коленях, касаясь моей руки своей окровавленной рукой, и в этом безмолвном жесте я поняла, что он не даёт мне выбора... он позволяет мне вернуть то, что он никогда не должен был отнимать: моё место в этом мире.
Звук сирены вдалеке был тише, чем я себе представляла.
Как будто этот день открывал что-то новое, что-то, чему мы ещё не знали названия.
Когда прибыли офицеры, серый свет начал окрашивать небо в оранжевые тона. Они вошли осторожно, с оружием наготове, но увидели только раненого мужчину, женщину на коленях и бездыханное тело.
Посреди всего этого стояла тишина, которая, казалось, говорила: «Всё кончено».
Мы рассказали о каждой секунде, каждом крике и каждом выстреле.
Леон говорил спокойно. Я тоже. Прятаться больше негде. Он, похоже, не пытался защититься, он просто был готов принять последствия.
Когда полицейские оставили нас в покое, они пообещали вернуться с отчётами, результатами экспертизы и официальными вопросами. Они не надели на нас наручники. Они не изолировали нас.
Тень покинула дом, и впервые показалось, что в него может заглянуть солнце.
Пыль начала оседать на полу, на котором всё ещё виднелись следы полицейских. В воздухе пахло засохшей кровью и тем, о чём уже нельзя было говорить вслух. Утренний свет лениво проникал в комнату через окно, освещая диван, ковёр и Леона. Он прислонился к кухонной стойке, его рубашка была расстёгнута на груди, а взгляд был устремлён на меня, словно он пытался запомнить меня... или попрощаться со мной.
Мы некоторое время молчали. Затем он заговорил:
— Ты можешь уйти, Анджела.
В его словах не было горечи. Он говорил с тем ужасным спокойствием, которое бывает у человека, знающего, что он потерял право командовать.
Его рука лежала на стойке, пальцы были слегка сжаты, но всё его тело оставалось неподвижным, как будто каждая мышца была напряжена, чтобы сдержать желание подойти ко мне.
— Дверь открыта. Тебя здесь больше ничего не держит.
Я на секунду закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть этих слов ложится на мою кожу холодным одеялом. Он был прав. Ток больше не шёл. Не было угрозы. Не было секретов...