Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Едва гостья уловила направление взгляда француза, она резко обернулась. Короткий вскрик, миг замешательства — и она, не заботясь о приличиях, вскочила, бросившись мне на грудь. Взгляд мой на мгновение зацепился за её убранство: белая блуза с высоким воротником-стойкой, рукава «жиго» — пышные, модные, спускающиеся к запястьям строгим облеганием, и длинная юбка-клеш, скрывающая туфли, — всё это выдавало в ней институтку или гимназистку, чей вид здесь, в токийском ресторане, казался немыслимым.
Я, стесненный нежданной близостью, неуклюже
— Мария? — едва слышно, почти губами, произнес я на родном языке.
— Молчите или целуйте, — прошептала девушка, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха. В ее голосе не было ни стеснения, ни какой-то смущенности. Лишь холодный расчет и четкие инструкции от Управления.
Я предпочел молчать. Собственное воспитание и глубокое уважение к сестре друга не позволяли мне, умудренному опытом и шрамами вахмистру, позволить себе вольности с юной гимназисткой, даже если та сама искала подтверждения нашей создаваемой легенды в поцелуе.
Глава 32
— Жан, прошу вас, позвольте нам побеседовать с глазу на глаз, — произнес я, едва узнавая собственный голос: он прозвучал надтреснуто.
Тонкие, прохладные пальцы гимназистки, вопреки всякому правилу приличия, крепко сжали мою шею. В этом порыве, нарушавшем все нормы, было столько отчаяния и нежданной теплоты, что я на миг позабыл о недавних страхах. Возможно, это была лишь безупречная игра, продиктованная инструкциями Управления, но я невольно дрогнул.
— Друг мой, я все понимаю, — усмехнулся француз и, слегка поклонившись, поспешил удалиться.
Однако уединения не вышло. За соседними столиками восседали французские офицеры с дамами, но в их манерах не было ни капли той естественной близости, что обычно сопутствует влюбленным. Они держались скованно, словно сослуживцы, вынужденные коротать вечер в обществе друг друга.
— Глаз не сводят, — едва слышно шепнул я ей на ухо, деликатно, но твердо отстраняя девушку. Она опустила взор, и белые шелковые перчатки ее судорожно сжались на лацканах моего мундира.
— Я так безмерно рада вас видеть! — воскликнула она достаточно громко, чтобы услышали соседи, переходя на безупречный русский. — Когда я получила первое письмо, батюшка счел это лишь глупой выходкой французского графа, забавляющегося перепиской с солдатами! Представьте себе, он даже предал ваше послание огню! Лишь чудом мне удалось убедить брата отправиться на каникулы во Владивосток, а уж затем… Граф Рокур оказал нам неоценимую любезность. Прошу вас, времени у нас в обрез… Позвольте же мне еще раз обнять вас, мой дорогой Симон.
Её слова звучали с такой убедительностью, что я и сам, грешным делом, поверил в эту легенду. Я лишь молча кивнул, позволяя ей вновь обнять меня. В душе боролись противоречивые чувства: куда деть руки? Она — юная барышня из дворянского рода, нежная, воспитанная, а я — вахмистр, покрытый шрамами, увечный, простолюдин. Даже прикасаться к ней казалось мне святотатством, не говоря
— За нами следят Кэмпэйтай, — прошептала она, едва разжимая губ, прижимаясь щекой к моей шее. — Через двадцать пять минут идите в уборную. Вторая кабинка, под крышкой бачка…
Более указаний не последовало. Мы опустились за стол. Нам подали горячее: что-то вроде нежного горохового пюре с котлеткой из трех видов мяса, искусно украшенное миниатюрными овощами. К блюду полагался салат с крабом. Алкоголя на столе не было — в приличном обществе юной леди не пристало пригублять спиртное в компании взрослого мужчины.
Мария не умолкала. Она создавала такой мощный поток легкомысленного щебета, рассказывая истории из своей гимназической жизни — о причудах подруг, о беспокойстве няни, которая с трудом отпустила свою подопечную в ресторан и теперь, верно, места себе не находит в номере, — что у меня к исходу получаса начала раскалываться голова. Этот «информационный шум» был отличной ширмой, призванной усыпить бдительность наших «тенистых» спутников.
В назначенный час я, сославшись на легкое недомогание, промокнул губы салфеткой и поднялся. Мария лишь понимающе улыбнулась. Стоило мне отойти от стола, как за моей спиной раздалось движение: один из «французских офицеров» поднялся, изображая приступ резкой боли в животе, и, скорчившись, двинулся следом. Скрываться он даже не пытался — в его действиях не было ни грана профессиональной выучки.
Зайдя в туалет, я спокойно скрылся в кабинке. К счастью, вторая была свободна. Заперевшись внутри, я пристроился и, воспользовавшись моментом, ощупал указанное место под крышкой бачка. Сверток обнаружился сразу. Это был небольшой лоскут тончайшей папиросной бумаги. На нем значилась всего одна строка, написанная по-русски, где некоторые буквы были заменены цифрами.
«Табак, напротив, Махорка-Рубль».
Я был далек от тонкостей профессиональной агентурной работы, но смысл был очевиден: в табачной лавке напротив меня ждет связной. Чтобы подтвердить личность, нужны «Махорка» и «Рубль» — пароль и отзыв. Однако как провернуть это, имея на хвосте целую ораву соглядатаев?
Не раздумывая, я порвал бумажку на мелкие кусочки и проглотил их, запив водой из-под крана. Улики — прочь, даже ценой здоровья. Вернувшись за стол, я, чтобы отбить вкус бумаги, принялся за салат, щедро сдобренный кисло-соленым соусом.
Мария продолжала свои рассказы еще минут двадцать, пока не появился Жан. Граф Рокур, не допуская возражений, намекнул, что леди пора вернуться в номер: няня, мол, окончательно потеряла покой. Гимназистка вежливо откланялась и, не поднимая взора, поспешила к лестнице.
Я проводил ее удивленным взглядом, но француз тут же пояснил: ресторан расположен на первом этаже этой самой гостиницы, и мне настоятельно не рекомендуется покидать здание. Мой номер оказался аккурат напротив комнат, где остановилась госпожа Щербак со своей гувернанткой.