Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Что именно старик имел в виду под этой «колоритностью», я постиг, лишь когда взглянул на себя в зеркало перед отъездом. Мундир японского артиллерийского офицера в сочетании с моей привычной кубанкой, шашкой и кинжалом смотрелся форменным балаганом. Впрочем, приказ есть приказ, и спорить с бывшим политиком было не с руки.
Дорога до Токио выдалась утомительной, хотя шофер не жалел мотора. Местами он выжимал из машины всё, словно мы гнали на «Скоморохе» по открытому полю, и это несмотря на ухабы и колдобины, от которых душу вытрясало. В пути я то и дело ловил на себе озадаченные взгляды водителя, который нет-нет да и косился на мою грудь.
А было на что посмотреть: иконостас
Лишь при въезде в Токио пыл шофера поубавился. Столица встретила нас сутолокой, узкими улочками и многолюдьем, так что пришлось заметно сбросить ход, дабы не давить зазевавшихся обывателей.
— И к чему нас принесло в эти министерские кущи? — проворчал я, с некоторой опаской выбираясь из тесного салона автомобиля и одергивая мундир, который, казалось, тянул меня совсем не в ту сторону.
Район МИД Японии. Совсем рядом — Императорский дворец. Видно, что место это недавно перестроили на европейский манер, но японский колорит всё равно проглядывал сквозь любой фасад. Здания МИДа, Министерства юстиции и Военно-морского ведомства смотрелись здесь как чужеродные вставки, этакая попытка привить кусочек Парижа или Лондона к самому сердцу Токио. Оттого еще причудливее выглядели японские вывески и указатели на фасадах из красного кирпича, густо украшенных белой лепниной.
Вытянутые арочные окна, утопающие в вензелях и завитках декора, казались чересчур пафосными. Присмотревшись, я заметил, как кое-где пошли ржавчиной металлические плитки, а на мансардной крыше виднелись следы былой роскоши, нынче изрядно потускневшей. Видимо, на отделку средств хватило, а вот на достойное содержание здания — уже нет.
Я замер перед массивным крыльцом с колоннами, над которым нависал балкон второго этажа. По бокам расположился аккуратный садик, огороженный викторианской оградой. В общем, всё как полагается: богато, солидно, с претензией. Но стоит взглянуть чуть внимательнее, чем праздный турист, и видишь — то здесь, то там проступает небрежение. Казенный кошт, видать, утекал в чьи-то карманы еще до того, как строительные леса успели разобрать.
— Гури-сан! — окликнул меня кто-то из дипломатов.
Господин в строгом европейском сюртуке выглядел под стать самому зданию. Его осанка и манеры были безупречно западными, вот только разрез глаз да скулы выдавали в нем японца, хотя, сдается мне, крови в нем была намешана не одна порода. Быть может, сын европейца, женившегося на местной, нынче пристроенный на государеву службу.
— Иду, — спокойно ответил я, поднимаясь на крыльцо.
Охрана у дверей пропустила меня в вестибюль с высоченными потолками. Практически сразу мне в глаза бросилась массивная лестница, уводящая на второй этаж. Темное полированное дерево ступеней было устлано ковровыми дорожками — местные работники, похоже, страшились ступать по холодному камню. Дорожки тянулись по коридорам, словно по нитке, указывая путь к каждому кабинету.
Вокруг сновало множество людей: одни в сюртуках и фраках, другие — при погонах, и судя по осанке, чины носили не малые. В своем чужеродном мундире я чувствовал себя здесь нелепым посыльным, случайно забревшим в святая святых. Однако, проходящие мимо офицеры лишь кидали в мою сторону
Мой провожатый повел меня на второй этаж, в залы приемов. Там, в одном из малых покоев, меня уже ждали. Не сказать, чтобы народу было много, но все они стояли в строгих линиях, словно на парадном смотре. Каждый был точно на своем месте, при этом мне, разумеется, никто заранее сценария не обрисовал. Благо двери были уже отворены, так что я вошел в залу, на ходу незаметно поправляя шашку и перецепляя ее так, чтобы она висела по уставу — параллельно ноге, дабы в толчее не зацепить кого ненароком.
— Гриневич-сан? — тихо вопросил незнакомый мне японец у уже знакомого атташе, кивнув в мою сторону.
Клодель, сохраняя привычную невозмутимость, лишь едва заметно склонил голову. Француз в этом обществе чувствовал себя как рыба в воде, чего нельзя было сказать обо мне.
Я оглядел присутствующих. Знакомых лиц было предостаточно: Итиро, при параде и в нелепом для него фраке; тот самый Клодель; господин Ямада, чье лицо казалось высеченным из камня; да политики, мелькавшие на том злополучном празднестве. Несмотря на статусность места, собрание проходило в некоторой суматохе, словно господа эти опасались лишний раз затягивать встречу.
Мне вкратце пояснили, кто здесь вершит дела. Председательствовал вице-министр иностранных дел, господин Тинеда Сутэми — сам министр отбыл на дипломатический съезд, предоставив коллеге разгребать дела. Но куда более интересным гостем оказался другой человек, чье лицо мне смутно припоминалось. Генерал-лейтенант Арисака Нариакира. Начальник артиллерийского управления и по совместительству глава технического управления армии. Я видел его прежде: он инспектировал мастерскую. Главный инспектор арсеналов, фактически — прямой начальник Итиро. Глядя на него, я невольно отметил, что генерал был ненамного старше нашего «ведущего инженера», но в этом человеке чувствовалась совсем иная порода: сталь и дисциплина, а не коммерческая изворотливость Итиро.
В остальном, пришлось разыграть комедию, ведь мне представили заодно и Клоделя, и Итиро. Те игру подхватили, словно видели мы друг друга впервые. Я сохранял бесстрастное лицо, отвешивая положенные по этикету поклоны. Остальные гости слились для меня в безликую массу — снующая обслуга да мелкие чиновники, чьи имена и чины не стоили того, чтобы держать их в памяти.
Когда официальные любезности иссякли, меня пригласили на небольшое возвышение в центре залы. Я встал напротив вице-министра. Тинэда развернул свиток и зачитал текст, от которого у меня едва не подкосились ноги. За исключительную храбрость и доблесть при исполнении долга мне пожаловали орден Восходящего солнца четвертой степени. Знак — серебро, позолота, тонкая эмаль на белой ленте с алыми полосами и розеткой. Тинэда извлек награду из лакированного футляра, украшенного золотой вязью.
Я окаменел. В голове — ни мысли, лишь гул. Помнится, мне прицепили награду, стараясь расположить её поверх моих Георгиевских крестов, дабы подчеркнуть значимость японского знака отличия. Снова поздравления, поклоны… От поднесенного бокала шампанского я не отказался и, забывшись, осушил его залпом, громогласно выпалив по привычке: «Служу Казачеству, Отечеству и Вере Православной!»
Зала онемела. Повисла звенящая тишина, в которой слышалось лишь моё тяжелое дыхание. Спасло положение лишь вмешательство Клоделя: он, усмехнувшись, объявил собравшимся, что я, мол, первый в истории японский казак, а потому имею полное право начинать свой род здесь, на островах.