Рэдволл

Джейкс Брайан

Матиас невольно вытянулся, словно солдат перед генералом:

— Только скажите — я все исполню.

Аббат наклонился к нему и доверительно прошептал:

— Видишь семью Черчмаусов? Их дом далеко от аббатства. Вот я и подумал: хорошо бы отправить их домой в нашей тележке, а заодно подвезти и всех остальных, кому по пути. Тележку, конечно, потянет Констанция, а ты будешь провожатым и охранником. Возьми с собой на всякий случай хорошую дубинку.

Юному Матиасу не нужно было повторять дважды: вытянувшись еще больше, он ловко, по-военному отсалютовал:

— Отец настоятель, вы можете не сомневаться: я выполню ваше

поручение!

Аббат трясся в беззвучном смехе, глядя вслед маршировавшему к дверям Матиасу. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. Матиас споткнулся и растянулся на полу.

— Да, надо наконец найти ему сандалии размером поменьше, — второй раз за день сказал себе аббат.

Вот так удача! Семья милой Василики живет рядом с семейством Черчмаусов! Матиас был только рад довезти их до дома. Не откажется ли мисс Василика сесть рядом с ним? Конечно нет! Родители Василики сели в повозку: мать помогала миссис Черчмаус управиться с малышами, а отец тем временем болтал с Джоном Черчмаусом, покуривая набитую листьями папоротника трубку. Гуго поставил у лап миссис Черчмаус увесистый мешок.

— Настоятель сердечно благодарит вас за то, что одолжили нам тарелки и скатерти, мадам, — промолвил он и весело подмигнул.

— Эй, там, сзади, все уселись? — спросил Матиас. — Констанция, трогай.

Все попрощались с гостями, и барсучиха покатила повозку прочь. В воротах она кивнула брату Мафусаилу, старику привратнику. Когда тележка выкатилась на дорогу, на усыпанном звездами небе показался тонкий серпик месяца. Матиас смотрел вверх, и ему казалось, что земля и небо медленно движутся вместе с ним. Ночь была тиха и спокойна, в тележке спали мышата, временами попискивая во сне;

Констанция не спеша трусила вперед — она словно бы просто гуляла, а не тянула за собой тяжело нагруженную тележку; крепкая ясеневая дубинка лежала, забытая, в ногах Матиаса. Василика, склонившись на плечо Матиаса, дремала под мерный, усыпляющий рокот голосов отца и Джона Черчмауса и под гудение ночных насекомых, что роились над лугами в благовонном воздухе летней ночи. Лето Поздней Розы… Василика мысленно снова и снова повторяла эти слова. Старый розовый куст, что рос в саду аббатства, в эту пору обычно был уже усыпан алыми цветами, но в этом году почему-то не торопился расцветать. Куст до сих пор стоял с нераскрывшимися бутонами, хотя была уже середина июня, — такое случалось крайне редко и всегда предвещало необычно жаркое лето. К примеру, старый Мафусаил мог припомнить только три таких лета за всю свою длинную жизнь. Поэтому в летописи аббатства это лето и записали как лето Поздней Розы. Головка Василики склонялась все ниже и ниже — она спала.

Старая тележка мягко катилась вперед по пыльной дороге. Они проехали уже больше половины пути от аббатства до развалин церкви святого Ниниана, где жил Джон Черчмаус с семьей, как жили до него его отец, дед и прадед. Матиас дремал. Даже Констанция, борясь с дремотой, брела все медленнее и медленнее. Тележка и ее пассажиры были словно околдованы магией летней ночи. Их дремоту и сон внезапно прервал стук копыт. Становясь все слышнее, он, казалось, шел со всех сторон, земля под ногами дрожала и гудела.

Какое-то шестое чувство подсказало Констанции, что лучше всего убраться с дороги и спрятаться. Барсучиха рванулась в сторону. Она стремительно протащила тележку в просвет между кустами боярышника, вниз по скату канавы; упираясь лапами в землю, она придерживала

тележку на месте, пока спрыгнувшие на землю Джон Черчмаус и отец Василики не закрепили колеса камнями. У Матиаса рот открылся от изумления: по дороге галопом неслась лошадь с расширенными от страха глазами и развевающейся гривой; на ухабах, раскачиваясь из стороны в сторону, подскакивала телега с сеном. В сене кишели невиданной породы крысы: огромные дикие твари, каких Матиас никогда прежде не видел. Мускулистые, покрытые татуировками лапы чужаков сжимали пики, ножи, копья, длинные ржавые палаши. На задке телеги стоял подбоченясь самый огромный и свирепый из них, словно явившийся прямиком из ночного кошмара. В одной его лапе был длинный шест с насаженным на него черепом хорька, а другой он держал свой толстый, огромный хвост, щелкая им, как бичом. Безумно хохоча и выкрикивая какие-то ругательства, он лихо раскачивался взад и вперед, удерживая равновесие. В мгновение ока — так же внезапно, как появились, — телега и лошадь исчезли в ночи.

Взяв дубинку, Матиас выбрался на дорогу, лапы его дрожали. В воздухе еще кружились, плавно опускаясь на землю, клочки сена. Вскоре Констанция вытянула тележку назад на дорогу. Василика помогала матери и миссис Черчмаус успокоить расплакавшихся от страха малышей. Тележка стояла на дороге в облаке оседающей пыли.

— Вы видели?

— Видеть-то видел, но не могу поверить своим глазам!

— Откуда они взялись? С луны, что ли?

— Скорее из преисподней!

— Ну и крысы! До чего же огромные!

— А тот, сзади! Ни дать ни взять — сам дьявол!

Видя, что Матиас еще не пришел в себя, Констанция приняла командование на себя и развернула тележку кругом.

— Думаю, нам лучше вернуться в аббатство, — сказала она твердо. — Все равно надо немедленно рассказать обо всем отцу настоятелю.

Признавая правоту барсучихи, Матиас смирился с ролью ее заместителя.

— Согласен, — сказал он. — Василика, полезай в тележку и займись малышами. Мистер Филдмаус, мистер Черчмаус, вы пойдете впереди, рядом с Констанцией.

Мыши молча подчинились. Тележка тронулась в обратный путь. Матиас сидел сзади, охраняя тыл. Крепко сжимая дубинку, он зорко глядел на дорогу.

6

Лошади посчастливилось: она осталась невредимой. Крысам повезло значительно меньше. Шарахаясь от одного края дороги к другому, лошадь с шорами на глазах не заметила двух каменных воротных столбов на обочине. Телегу занесло, и она врезалась в столб. Оглобли с треском сломались, и лошадь понеслась дальше, волоча за собой вожжи, постромки и обломки оглоблей. Клуни в который раз спасла его молниеносная реакция — он вовремя спрыгнул на землю, по-кошачьи приземлившись на все четыре лапы, а телега, опрокинувшись, рухнула в канаву; окованные железом колеса продолжали нелепо вращаться в воздухе.

После безумной скачки, едва не закончившейся для него плачевно, Клуни чувствовал себя превосходно. А из канавы доносились жалобные вопли придавленных телегой крыс. Сощурив свой единственный глаз, Клуни презрительно сплюнул.

— А ну вылезайте оттуда, вы, кошачья сыть! — проорал он. — Краснозуб! Темнокогть! Живо ко мне, пока я не сделал из ваших голов кегельные шары.

Мотая головами, оглушенные офицеры крысиной армии выбрались из канавы. Щелк! Хвост Клуни притянул их к своему хозяину.