Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Самый большой страх 6 это то, что она предаст огласке то, что сделал с ней мой отец. Что сделал Мэддокс. Но никто ей не поверит. Она никто в этом мире.

Она никто, кроме Джеремайи Рэйна, а он сейчас там, где ему и место — в чертовой собачьей клетке, так что она вообще никто.

Блядь. Ничто.

Даже если для меня она все, и я ненавижу это.

Мав убавляет музыку регулятором на руле, и я стискиваю зубы, раздраженная тем, что он ей потакает.

— Ко мне домой.

Мои глаза распахиваются.

— Мы,

блядь, едем, — вклиниваюсь я, поворачивая голову к нему лицом. Он даже не смотрит на меня, но я вижу, как напрягается его челюсть. — Мы идем в мой гребаный…

— Нет, — это слово резкое. Холодное.

Но для меня оно ни черта не значит. Я выпрямляюсь на своем сиденье, поворачиваюсь к нему лицом.

— Да, это так. Она моя гребаная жена…

— Я не позволю тебе остаться с ней наедине, — говорит Маверик, переводя взгляд на меня. — И я знаю, что будет у тебя дома.

У меня пересыхает во рту, когда я думаю о Лилит, стоящей позади меня и слушающей эти слова. Я не знаю, почему это имеет значение. Я хочу, чтобы ей было больно. Я хочу разбить ее гребаное сердце.

Но я знаю, что когда я это сделаю, оно разобьет и мое.

Мои пальцы крепко сжимают сигарету, и она ломается пополам. Я ударяю кулаком в дверь и выбрасываю сломанную вещь в окно.

— Мне все равно, что ты знаешь, — продолжаю я, обращаясь к Маву, потому что ни за что на свете она не останется в его доме. Я думаю о том, что мы сделали. С Эллой. Я также думаю о том, что Мав уже трахал мою жену, и это дерьмо больше не повторится. — Она вернется домой с…

— Заткнись нахуй, Люцифер. Я не хочу сейчас слушать твое дерьмо.

Затем он включает музыку так громко, что я не слышу даже своих мыслей, и пока я смотрю на его руку, сжимающую руль, вижу имя моей жены в огнях приборной панели, вытатуированное по диагонали через его чертову руку, я думаю о том, чтобы убить нас всех.

Я могу дернуть руль, выкинуть нас всех с гребаной дороги. Избавиться от нас четверых, просто. Как. Вот так.

Я размышлял о собственной смерти много-много раз. И поскольку теперь я знаю, что у нас с Сид ничего не выйдет, похоже, самое время уйти.

Но как только я думаю о том, чтобы действительно сделать это — действительно взяться за руль — Сид снова заговорила, и Мав поспешил сделать музыку потише, чтобы он мог ее услышать.

— Что случилось? — спрашивает она, и в ее голосе нет нерешительности. Это гнев.

Я вижу, как Мав смотрит в зеркало заднего вида, несомненно, встречая ее взгляд, и это злит меня еще больше. Я сжимаю руки в кулаки, мой пульс учащается, желание убраться из этого грузовика становится все сильнее.

Мав снова смотрит на дорогу, когда отвечает ей.

— Кто-то напал на шестерых. Охранник Элайджи мертв. Танцовщица из клуба Джеремии тоже. И были фотографии… — он выдохнул. — Тебя.

Наступает долгое молчание, и мои губы растягиваются в улыбке,

когда я представляю, как Сид воспринимает это, потому что я знаю, что она собирается сказать что-то чертовски язвительное, когда наконец ответит.

И я не разочарован.

— Если кто-то убил танцовщицу в клубе Джеремайи, какого хрена ты думаешь, что он имеет к этому отношение? — но я знаю, что она еще не закончила. Она переводит дыхание, затем бормочет: — И все в шестерке заслуживают смерти.

Ее слова звучат в кабине грузовика, и я не могу сдержать свою гребаную улыбку. Это моя девочка. Злая, горькая и жаждущая крови.

Но как бы я ни гордился ею в каком-то больном, извращенном смысле, она не понимает этого дерьма.

Несмотря на то, что она жила этим, была продуктом этого, и я нашел ее благодаря этому, она не понимает, как много в работе мира зависит от 6 и теневых организаций, которые действуют в них. Мир построен не на выборах. Нет. Он построен из культов, темной магии и вещей, которые непостижимы для обычного человека, именно поэтому большинство людей никогда не узнают о нашем существовании. Но без нас жизнь, какой мы ее знаем, исчезла бы.

Беспорядок. Хаос. Анархия — слишком легкое слово.

Институты сгорели бы дотла, и хотя люди думают, что хотят этого, думают, что им нужна революция, нужно перевернуть все, что связывает мир воедино, на самом деле они были бы чертовски потеряны, голодали и умоляли бы нас вернуться, если бы это когда-нибудь случилось.

Мав смотрит на меня, и я знаю, что он не знает, что сказать. Но он может справиться с ее большим гребаным ртом. С меня хватит.

Он вздыхает, оглядываясь на пустое шоссе, когда мы проезжаем зеленый знак выезда, цепочка на синем знаке перед ним указывает на место быстрого питания, которое Сид любит, потому что она помешана на их вегетарианских бургерах.

Я снова закрываю глаза, отгоняя чувство вины. Пытаюсь прогнать мысли о том, когда она ела в последний раз. Как она заботится о себе. Ходила ли она к врачу? Делала ли УЗИ? Она едва выглядит беременной, но ее животик был круглым под моей рукой в той темной ванной.

Она не сделала аборт, как хотела.

— Ангел, я знаю, ты не понимаешь, что…

— Нет, Мав, я думаю, что ты ни хрена не понимаешь, — её слова звучат как низкий рык сзади меня, и точно так же я улыбаюсь снова и снова.

Так. Блядь. Идиот.

— Что ты планируешь с ним делать? С нами? — она шепчет последний вопрос, и мне интересно, думает ли она о том, что я ей сказал.

Если я действительно имел это в виду.

Я, блядь, так и сделал.

Я не буду так жить. Я отказываюсь. Я пытался сделать дикое животное домашним, но это невозможно. А когда неодомашненная девушка начинает творить хаос? Ты усыпляешь ее к чертовой матери.

Не думаю, что у меня хватит духу сделать это самому. Я могу это признать.