Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Интересно, знает ли она, что я всегда пытался спасти ее. От Люцифера, от Несвятых, от всех плохих вещей в мире. Я убивал ради нее. Если бы я думал, что она будет в большей безопасности, я бы умер за нее. То, через что я прошел? Если бы они случились с ней…

Она и так прошла через слишком многое.

— Отпусти меня.

От ее слов у меня кровь стынет в жилах. Мой рот открывается, но ничего не выходит. Она опускает руку и пытается отойти от меня.

Я не отпускаю ее.

— Джеремайя, отпусти меня.

Я не отпускаю.

Даже когда она поднимает руку и снова бьет меня по гребаному лицу, я не отпускаю ее.

Я поворачиваю голову назад, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, пальцы впиваются в ее талию, когда я притягиваю ее еще ближе.

Ее челюсть сжимается, рука все еще поднята, как будто она может ударить меня снова.

— Сделай это, — говорю я ей. — Если тебе станет легче, сделай это снова. Я хочу, чтобы ты боролась со мной. Именно поэтому я пытался научить тебя.

В тот момент, когда она собирается сделать именно это, продемонстрировать, чему она научилась, я ловлю ее руку, поворачиваю ее так, что она оказывается спиной к моей груди, оба ее запястья зажаты в одной моей руке, а другая закрывает ей рот.

Она замирает в моих руках.

— Если бы ты была другой девушкой, Сид Рейн, я бы уже убил тебя на хрен, — говорю я ей, прижимаясь ртом к ее уху. — Будь осторожна с тем, что ты делаешь со мной, — я целую ее шею, чувствую, как она дрожит в моих объятиях. — Будь осторожна с тем, что ты мне говоришь, — я целую ее снова, и она расслабляется от моих прикосновений, потому что я знаю Сид Рейн, и я знаю, что она больная блядь, как и я. — Будь осторожна в обращении со мной, детка, потому что я не играю в игры. Я не он, — моя рука поверх ее рта скользит по ее горлу, по груди, к животу. Она напрягается под моим прикосновением. — Я бы никогда не хотел причинить тебе боль, ты знаешь это, Сид? — мои пальцы скользят под ее майку, горячие на ее гладкой коже. — Но если ты будешь продолжать играть со мной, мне придется показать тебе все то, чего я не хочу делать.

Глава 8

— Ты не хочешь ребенка, — я не формулирую это как вопрос, потому что уже знаю этот чертов ответ.

Она смотрит вниз на свои босые ноги, и я вижу, как она сглатывает.

— Я не думаю, что сейчас…

Я убираю прядь волос за ухо, когда она поднимает подбородок, ее глаза становятся серебряными, когда она смотрит на меня, настороженно.

— Сейчас самое подходящее время, — я опускаю руку и жестом обвожу гостиную. Этот чертов каменный особняк теперь ее, так же как и мой. Вся эта улица — наша. Весь этот гребаный мир — наш. Но Сид Маликовой этого кажется недостаточно.

— Я буду заботиться о тебе, как всегда. О нашем ребенке, — я смотрю на ее живот, который еще не виден, но все же. Там есть ребенок. — Почему сейчас не самое подходящее время, Лилит? — я стараюсь, чтобы мой тон был мягким, но я чувствую себя раздраженным, мои пальцы дергаются.

Ее руки сжимаются в кулаки, а взгляд становится жестким.

— Потому что ты только и делаешь, что обкуриваешься и теряешь свой гребаный разум, когда я пытаюсь открыться…

Я бью

кулаками по стене рядом с ее головой, загоняя ее в клетку и заставляя вздрагивать. Я ненавижу это, но я не могу… остановиться. Ничего из того, что я делаю, недостаточно для нее. Этого, блядь, никогда не будет достаточно.

— Ты имеешь в виду, когда пытаешься сказать мне, как сильно ты скучаешь по человеку, который, блядь, изнасиловал тебя?

— Он не…

— Да, потому что он понял, что ты его сестра. Ты тупая, Сид? Я всегда считал тебя самым умным человеком из всех, кого я знал, но в последнее время мне стало интересно, не…

Она дает мне пощечину. Я должен был это предвидеть. Это ее фишка. Она так делает. Особенно со мной. Но я не замечаю этого, и моя голова поворачивается в сторону, когда я сжимаю челюсть, мое сердце так сильно колотится в груди, что я едва могу дышать. Гнев разгорается в моей крови, и мне требуется чертово усилие, чтобы держать кулаки у стены, а не на ней, когда я поворачиваюсь к ней лицом. Я не хочу причинять ей боль. Не так. Но мое кровяное давление подскакивает, и это гребаный удар, который я чувствую в задней части горла. Она не ошибается, в чем она меня обвиняет. Она не ошибается, и я ненавижу это еще больше.

— Не говори со мной так, Люцифер. Убирайся с моих глаз, — она оглядывается на меня, солнце еще не взошло, а мы уже ругаемся. Она никак не могла уснуть, и я решил, что еще раз попытаюсь быть рядом с ней. Очевидно, это была гребаная ошибка. — Я хочу побыть одна.

Я прикусил язык, пытаясь держать все в себе. Все обидные вещи, которые я хочу сказать. Все дерьмо, которое кипит в моей крови уже пару месяцев. Ей больно, что я ударил его ножом. Человека, который превратил ее жизнь в ад. Того, кто никогда не был с нами и кому нет места в ее жизни. Я знаю, что он сделал со своими сестрами. Я знаю, как они страдали. Мой отец рассказал мне об этом. 6 утверждали, что это сделало его одним из нас. Они даже не нашли тело одной из них, и мне плохо от мысли, что он сделал с ней.

Теперь Сид злится, потому что я поступил правильно.

Да пошло оно все.

Я больше не держу это в себе.

— Неа, я не уйду.

Ее глаза переходят на мои.

— Ты, блядь, проверяешь меня, Сид. Ты давишь на меня, а я только терпел тебя. Кокс? Эти гребаные… девушки? Все это твоя чертова вина за то, что ты оттолкнула меня…

Она пихает меня, и я отступаю назад, уперев руки в бока.

— Не вешай это на меня. Я не сделала ничего, кроме того, что ты хочешь, чтобы я сделала, — она вскидывает руки вверх. — Я осталась в этом доме и никуда не уходила, чтобы угодить тебе и…

— Заткнись, блядь, — я вытираю рот рукой, жалея о сказанном, так как в ее глазах мелькает обида, но я не могу остановиться. Это правда, насчет кокса. Это правда, и когда я встал сегодня утром, это тоже было правдой, так как тогда я тоже накололся. Но мне это нужно. Я не могу поддерживать ее перепады настроения. И что бы я ни делал для нее, этого будет недостаточно, потому что я не он.