Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Ее длинных ресницах.

Этих пухлых розовых губах.

Ее растущие сиськи, виднеющиеся под белой майкой с низким вырезом. Они становятся больше с каждой неделей. И я хочу прикоснуться к ней, укусить ее и сделать ей чертовски больно, особенно когда мои глаза снова блуждают по бандане. Но я не буду.

Не буду.

Это не ее вина.

Это не ее гребаная вина.

Я тяжело сглатываю и опускаю руки,

осознавая, что я совершенно, блядь, голый, а я ни перед кем не раздеваюсь. Одежда — это броня.

Щит.

Я мечтаю исчезнуть в своей гардеробной, справа, надеть костюм и гребаные запонки, а может, даже чертов галстук, только чтобы прикрыться. Я тренируюсь без футболки, мне достаточно комфортно в своей шкуре.

Но быть полностью безоружным мне не нравится.

Особенно когда широкие глаза Сид изучают шрам на моих ребрах. От него.

Я сжимаю руки в кулаки.

— Тебе что-то нужно? — спрашиваю я, пытаясь успокоить свой характер. Сдержаться.

Ради нее.

Всегда делаю все, блядь, для нее.

Она прижимает ладони к темно-серой акцентной стене у себя за спиной, ее позвоночник тоже прижат к ней, но на мой вопрос ее глаза сужаются. Я вижу под ними тени, но они лучше, чем были, когда она только пришла сюда.

Тогда она была хрупкой. Почти… болезненной. Такой, какой она была, когда я нашел ее той ночью. В ту ночь, когда они могли убить ее. В ту ночь, когда она хотела покончить с собой.

— Да, — сказала она сквозь стиснутые зубы, — Николас хочет тебя видеть.

Я вскидываю бровь.

— Тогда почему Николас не пришел сам?

На это она закусывает губу и смотрит вниз на свои боевые сапоги. В Северной Каролине сейчас гребаный апрель, на улице адская жара, но она настаивает на том, чтобы надеть эти гребаные ботинки. В ее шкафу, в комнате в коридоре от моей, полно одежды, которую я купил специально для нее. Ее обычное дерьмо, толстовки, футболки группы и рваные черные джинсы, но также… дерьмо со вкусом.

Она ничего из этого не носила.

— Я как раз собиралась сказать тебе, что приготовила завтрак.

Мой рот открывается, и я ошеломленно смотрю на нее. Не думаю, что что-то из сказанного ею могло удивить меня больше, чем это. Моя сестра готовит.

Она не готовит.

Я узнал это за тот год, что мы провели вместе в этом гребаном отеле. У нас есть персонал, который делает это за нас, но мне нравится готовить еду самому. Сид — вегетарианка. Я подумал, что ей это тоже понравится. Вегетарианцы всегда хотят, чтобы их руки и носы лезли в дела этой гребаной кухни.

Но только не Сид Рейн. Она довольствовалась тем, что высыпала горсть шпината на тарелку и назвала это гребаным салатом.

Кроме того, прошлой ночью я позволил другой девушке погладить себя, прямо напротив нее.

Несмотря на то, что мы попрощались, когда я отнес ее наверх после возвращения домой, я был уверен, что она все еще раздражена на меня.

Я надеялся, что это так.

Неужели ей действительно все равно?

Но нет. Она ревновала. Она чертовски ревновала. Я знаю, что ревновала.

Она отравит меня?

— Зачем? — умудряюсь спросить я, проводя рукой по мокрым волосам.

Ее челюсть напрягается, серебряные глаза затуманиваются от гнева.

— Не за что, блядь, — выплевывает она на меня, затем поворачивается на пятках и идет к двери спальни. Ее характер стал хуже с тех пор, как она здесь, и я не знаю, беременность ли это, или я, или что, но… я так не думаю, черт возьми.

Я хватаю ее за запястье, притягивая к себе. Она кружится, отпихивает меня, ее маленькие ручки прижимаются к моей груди, вызывая во мне электрический разряд от ее близости.

Я хватаю ее бандану, кручу ее в кулаке, стараясь, чтобы меня не стошнило.

Но ее пальцы впиваются в мою грудь, и она с готовностью придвигается ближе ко мне, ее губы раздвигаются, дыхание вырывается с шумом, пока я ее душу.

Это то, что ей нравится.

И мне это тоже нравится. Мне нравится бороться с ней. Я, блядь, получаю от этого удовольствие. Задевать ее чувства, заставлять ее кричать на меня. Бросает мне вызов.

Она — это для меня. Она всегда была для меня этим, даже если иногда я хочу разорвать ее на части, отделяя конечности от ебаных конечностей.

— Ты хочешь избавиться от этого гребаного сарказма, детка? — шепчу я ей на ухо, прижимаясь к ней всем телом. Мой член становится твердым от ее близости, от того, что она натягивает бандану так туго, что она едва может дышать.

От ее ногтей, бьющих по моей груди.

Как она не отступает от меня.

— Блядь. Отвали, — шипит она, слова выходят хриплыми.

Я тихонько смеюсь, прижимаюсь ртом к ее уху.

— Ты хочешь, чтобы я отъебался? — я подношу свободную руку к ее горлу, продолжая скручивать бандану в другой. — Ты хочешь поиграть со мной, детка?

Она прижимается ко мне, и я чувствую, как ее горло дергается, когда она сглатывает.

— Отпусти меня, Джеремайя, я просто пришла сюда, чтобы…

— Дразнить меня? — спрашиваю я, затем кручу ее и дергаю назад, чтобы она прижалась к моей груди. Прежде чем она успевает пошевелиться, я снова хватаю концы банданы и плотнее наматываю ее на кулак. Я слышу, как она задыхается, ее пальцы подлетают к краю материала под моей рукой вокруг ее горла, пытаясь стянуть его, чтобы она могла дышать.