Разрушь меня
Шрифт:
Я выскальзываю из столовой, нуждаясь в пространстве от подавляющего присутствия Дмитрия и своих мыслей о том, чтобы как-то вписаться в его семью, когда он мне категорически не нравится. Прохладный воздух кухни касается моей разгоряченной кожи, когда я направляюсь к винному стеллажу. Мои мысли витают за много миль отсюда, пока я просматриваю этикетки.
— Бордо 82-го. — Голос Дмитрия заставляет меня подпрыгнуть. — Третья полка.
Я оборачиваюсь, чуть не роняя бутылку, которую держу в руках. — Ты всегда так подкрадываешься
— Только когда они убегают. — Он подходит ближе, протягивая руку за штопором. Его грудь касается моего плеча.
— Я не убегаю. — Я отступаю в сторону, создавая дистанцию. — Я просто хочу еще вина.
— Конечно. — Он берет бутылку из моих рук, его пальцы задерживаются на моих. — Это не имеет отношения к тому, что ты избегаешь меня.
— Не все вращается вокруг тебя. — Но моему голосу не хватает ярости.
Он изучает меня, пока открывает вино, его движения точны и контролируемы. — Скажи мне что-нибудь правдивое, Наташа.
— Что?
— Одна честная вещь. Без уклонений, без резких комментариев. — Он ставит бутылку. — Только правда.
Я встречаюсь с ним взглядом, удивленная его неподдельным интересом. — Я... Мне страшно.
— Из-за меня?
— Того, что ты олицетворяешь. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Власть, контроль, опасность. Все, чего мне не следует хотеть.
Он подходит ближе, его рука касается моей щеки. — И чего ты хочешь?
У меня перехватывает дыхание. Электрическое напряжение заполняет пространство между нами, когда его большой палец проводит по моей нижней губе.
— Я больше не знаю, — шепчу я.
Его взгляд становится мрачным, когда он наклоняется...
— Эй, где вино? — Голос Алексея прерывает момент. — Некоторые из нас здесь умирают от жажды!
Я отшатываюсь, мое сердце бешено колотится. Челюсти Дмитрия сжимаются, когда он хватает бутылку.
— Иду, — зовет он, не сводя с меня глаз. — Мы еще не закончили.
В тот момент, когда Дмитрий уходит, мои колени подкашиваются, и я опускаюсь на стойку, прижимаясь лбом к прохладному мрамору.
— Возьми себя в руки, — бормочу я. — Он просто еще один богатый мудак, который думает, что ему принадлежит весь мир.
Но теплота его большого пальца на моей губе говорит об обратном. Я все еще чувствую запах его одеколона и электрический разряд между нами. Все мое тело гудит от осознания, и я ненавижу себя за это.
— Это именно то, чего он хочет. — Я выпрямляюсь, разглаживая платье. — Он привык, что люди падают к его ногам, падают в обморок от его идеальных костюмов и этого дурацкого акцента.
Боже, что со мной не так? Я и раньше имела дело с влиятельными мужчинами. Половина моей работы — болтать с титулованными коллекционерами, которые думают, что их банковские счета делают их неотразимыми.
Но Дмитрий... он другой. Он не просто хочет обладать искусством
— И ты ведешь себя точно так же, как они, — ругаю я свое отражение в окне. — Становишься слабой из-за нескольких пристальных взглядов и нескольких рассчитанных прикосновений.
Мои щеки покрываются краской, когда я вспоминаю, как близко он стоял и как потемнели его глаза, когда я призналась, что напугана. Вероятно, ему это нравилось, когда очередная глупая женщина дрожала у его ног.
Я беру свежий стакан воды и залпом осушаю его. Прохладная жидкость помогает прояснить мою голову, но не смывает затяжной жар под кожей.
— Высокомерный, манипулирующий ублюдок, — шепчу я, но словам не хватает убежденности. Потому что в глубине души, в тех местах, которые я не хочу исследовать, я знаю, что на меня влияет не только его высокомерие. Это проблески чего-то честного под этой идеально контролируемой внешностью.
Глава 6
ТАШ
Я захлопываю очередную папку, разочарование нарастает, пока я в сотый раз просматриваю документы о приобретении Петрова. Опасения совета по поводу политической нестабильности обоснованы. Тем не менее, этой коллекции место в музее, а не в частном хранилище какого-нибудь олигарха.
Стук дорогих туфель по мрамору заставляет меня поднять глаза. Дмитрий стоит в дверях моего кабинета, его костюм, как всегда, безупречен, несмотря на поздний час.
— Музей закрылся два часа назад. — Я не пытаюсь скрыть свое раздражение.
— Но ты здесь. — Он заходит внутрь без приглашения. — Все еще сражаешься за наследие Петрова.
— Кто-то должен сохранять историю искусства, а не копить ее для частных коллекций.
Его губы кривятся. — Ты думаешь, дело в этом? Частные коллекционеры против публичного доступа?
— Разве нет? — Я встаю, собирая разбросанные бумаги. — Твои «опасения» на заседании правления были кристально ясны.
— Я беспокоился о том, чтобы уберечь музей от международного инцидента. — Он подходит ближе и берет в руки одну из фотографий из коллекции. — Связи семьи Петровых с определенными политическими деятелями делают это приобретение сложным…
— Искусство не должно быть политическим.
— Все связано с политикой. — Его тон становится более резким. — Особенно российские артефакты стоимостью в двенадцать миллионов долларов в условиях нынешней напряженности.
Я выхватываю фотографию у него из рук. — Значит, мы позволяем бесценным вещам пропадать, потому что боимся взъерошить перья?
— Нет. — Он хватает меня за запястье, его большой палец прижимается к учащающемуся пульсу. — Мы найдем другой способ заполучить их. Такой, который не подвергнет музей риску.