Размышляя о минувшем
Шрифт:
В 14 часов наши танкисты были атакованы противником в районе станции Туманово и отошли в Семешкино.
Еще через час на участке Баскаково — Царево — Займище гитлеровцы контратаковали нас пехотой и танками силою до дивизии. Первый удар мы отбили, но в результате второго натиска ретировались на исходные позиции. У нас явно не хватало противотанковых средств Стрелки забрасывали вражеские машины бутылками с горючей жидкостью. Но остановить фашистские танковые колонны мы были не в состоянии. С наступлением темноты бой затих. Подсчитали потери. Они оказались весьма
Ночью нас с Лестевым опять вызвали в штаб фронта. Задали нам единственный вопрос: может ли группа продолжать наступательные действия? Мы ответили, что для наступления даже на узком фронте группе необходимо дополнительно иметь, как минимум, два полка артиллерии и еще одну танковую бригаду.
— Артиллерии и танков пока дать не можем, — сказали нам в ответ. — Есть, пожалуй, возможность выделить еще один дивизион «катюш», если вы гарантируете, что ни одна машина не попадет в руки противника.
Такой гарантии мы, разумеется, дать не могли. Для меня и Лестева было ясно, что штаб фронта не располагал достаточными резервами. Прекрасно сознавали мы и то, что предпринимаемые нашей группой атаки представляли собой сугубо местный характер и не могли оказать сколько–нибудь серьезного влияния на изменение тяжелой обстановки, создавшейся на Западном фронте. Но они были необходимы, чтобы изматывать противника, помочь попавшей в районе Вязьмы в окружение группировке советских войск и, наконец, чтобы выиграть время для создания нового рубежа обороны. Как потом я узнал, такие же наступательные действия проводились в те дни и на некоторых других участках. И все же, не зная толком замысла командования, мы полагали, что Военный совет фронта явно переоценивал наши возможности, принимал желаемое за действительное.
Шурша по асфальту колесами, машина стремительно неслась в Кундасово. Д. А. Лестев, обычно веселый, разговорчивый, в этот раз сидел насупившись, не произнося ни слова.
— Что молчите, Дмитрий Александрович? — спросил я.
— Думаю, Степан Андрианович, как нам поднять людей в новое наступление.
— Придется идти в атаку вместе с бойцами.
— Это–то для меня ясно. Но все равно трудно будет. Люди измучены. Я снова поеду к Щербакову, пойду в бой с его отрядом.
— Хорошо, а я буду у полковника Томашевского. Усилю его одним батальоном из тех двух, которые сформированы в Можайске. Другой батальон будет в резерве, в распоряжении полковника Каменского. Если немцы попытаются прорваться в тыл, он задержит их.
Мы сделали все возможное, чтобы утром 13 октября еще раз атаковать вражеские позиции. Но гитлеровцы опередили нас. На рассвете немецкие танки ворвались в деревню Петрецово. Стрелковые подразделения отряда генерал–майора Щербакова вынуждены были в беспорядке отойти в лес. В бой вступила наша танковая бригада. Ей удалось выбить фашистов из Петрецова, восстановить положение. Но о новых атаках, тем более о наступательных действиях с нашей стороны в этот день уже не могло быть речи. Утренний бой расстроил все наши планы, к тому же стоил больших жертв. Немцы тоже понесли немалые потери: наши стрелки
Когда гул боя в районе Петрецова начал стихать, на командный пункт группы в Кундасово снова приехал К. Е. Ворошилов. Выслушав доклад о только что закончившемся бое, спросил:
— Можете еще держаться?
— Держаться можем, но для наступления нужны новые силы, хотя бы один стрелковый и один артиллерийский полк, — ответил я.
— Хорошо. К вечеру что–нибудь придумаем.
Через несколько минут после отъезда Ворошилова к командному пункту танковой бригады, куда я только что перебрался, подъехала машина, из которой вышел К. К. Рокоссовский.
— Что тут у вас произошло? — спросил Константин Константинович, энергично пожав мне руку.
— Закончили бой, выбили прорвавшиеся в Петрецово немецкие танки и пехоту. Как видите, еле сдерживаем противника, а тут снова приказано наступать. Словом, есть над чем мозгами пошевелить.
— Ничего, теперь, думаю, дело пойдет лучше. Ставкой приняты кое–какие меры. К фронту движутся новые пополнения. А пока, — продолжал Константин Константинович, — вот распоряжение командующего фронтом: сдадите ваши позиции мне, сами поезжайте в штаб. Там, по–моему, вас ждет новое назначение.
Часа через два я был уже в штабе фронта. Мне приказали ехать в Москву, к маршалу Шапошникову.
Резервы наши неисчерпаемы
Начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников принял меня вне очереди, заботливо усадил в кресло и начал расспрашивать о последних фронтовых событиях. Общее положение ему, разумеется, было известно. В разговоре со мной он старался выяснить детали, которые далеко не всегда находят отражение в сводках и донесениях. Расспрашивал, почему не удалось наступление на Вязьму, какие силы были в моем распоряжении.
— Так, говорите, обстановка очень сложная? Это верно. Опасность велика. Но все же в Москву фашистов не пустим.
Борис Михайлович устало поднялся из–за стола. С тех пор, как я видел его в последний раз, он заметно постарел. Под глазами отчетливо проступали темные круги — свидетельство бессонных ночей.
— Товарищ маршал, зачем меня вызвали? — не удержался я от мучившего меня вопроса.
— Кажется, поедете в Сибирь. А впрочем, вечером все узнаете.
В 18 часов Борис Михайлович привел меня в Ставку.
Здесь я узнал, что меня направляют представителем Ставки в Сибирь, где формируются двенадцать новых дивизий.
— На вас возлагается ответственность за их подготовку с учетом уже накопленного боевого опыта. Торопить не будем. Когда закончите обучение, вместе с этими дивизиями прибудете на фронт. Дело исключительно ответственное, — сказали мне.
Хотя после утреннего разговора с Шапошниковым это назначение не было для меня неожиданным (правда, я полагал, что поеду в Сибирь в качестве командующего округом), тем не менее в столь тревожное время хотелось быть в центре событий, на фронте.