Райский плод
Шрифт:
Разумеется, Саша была только за. Вернувшись с записи программы домой, она хотела поделиться с Фомой своей нечеловеческой удачей, но того не было дома. Немного подумав, Саша набрала номер матери.
– Мам, ты ни за что не угадаешь, с кем я сегодня познакомилась! С Аэлитой Забреевой. Мам, я в нее просто влюбилась. Она такая классная. Мы с ней поболтали, сфотографировались и даже телефонами обменялись. У меня теперь есть знакомая олимпийская чемпионка, с ума сойти.
– Вот и хорошо, – сказала мама. Голос ее звучал как-то странно, как будто она не очень-то вслушивалась в то, что говорит дочь, явно думала о чем-то другом. – Слушай, Сашка, если ты такая шустрая, что сумела подружиться с Забреевой, так, может, поможешь своей непутевой тетке показать Настюшу Ксении
– Но им же вроде уже два тренера сказали, что у Насти природных данных нет. Мне, признаться, как-то неудобно.
– А третий тренер готов Настю взять, только Натке хочется, чтобы из ее дочки Церцвадзе звезду делала. Они же не просят ничего особенного. Пусть посмотрит и вынесет свой вердикт. Нет, так нет.
Признаться, после всего того, что Саша услышала в студии, она не считала правильным отдавать Настю именно в школу фигурного катания. От этого жестокого мира, в котором травили талантливых девочек и ели поедом друг друга, словно пауки в банке, стоило держаться подальше, но, зная Натку, можно было не сомневаться, что та все равно не остановится.
Кроме того, просьба о помощи – хороший повод продолжить общение с Аэлитой. Именно поэтому назавтра Александра Кузнецова набрала оставленный ей номер. Забреева сразу ее узнала и охотно согласилась помочь. А еще через два дня Саша отправилась сопровождать тетку и двоюродную сестру на просмотр к Ксении Церцвадзе в школу фигурного катания «Хрустальный конек».
Все мои анализы и скрининги оказались хорошими. Ни мне, ни моему малышу ничего не угрожало. Когда Эппельбаум рассказал мне об этом, у меня просто камень с плеч свалился. Как же хорошо, что Тамара Тимофеевна нашла мне эту клинику, а то в женской консультации меня так сильно запугали, что я чуть в невротичку не превратилась.
На обследования ушло много времени, так что срок моей беременности приближался к двадцати четырем неделям. Еще месяц, и можно уходить в декрет. Как оставить работу, я не очень представляла. Теперь, когда я успокоилась по поводу здоровья ребенка, все мои мысли были заняты именно этим, и не сказать, что они были очень приятными.
В очередной мой визит Эппельбаум заметил мою задумчивость.
– Вас что-то тревожит, Елена Сергеевна? – спросил он, проникновенно глядя в глаза.
У него вообще была такая особенность – смотреть так, что ты поневоле начинала думать, что являешься для сидящего напротив мужчины единственным человеком во Вселенной. Не в плане личных взаимоотношений, упаси бог. А именно как пациентка и как человек, о чьей судьбе он искренне и глубоко переживает.
– Про работу думаю, – честно призналась я. – Я никогда не сидела без дела. Вот сколько себя помню, все время работала. Даже в институте приходилось подрабатывать. Я тогда ждала свою старшую дочь. Одна, без мужа, да еще сестра на руках, так что приходилось нелегко. Так уж, видно, у меня на роду написано – быть матерью-одиночкой.
– И вас это тревожит?
– Да. В двадцать лет на такие вещи смотришь проще, чем в сорок, – делилась я. – Сейчас, когда я достигла определенного уровня жизни, не хочется откатываться назад, а это произойдет, когда родится ребенок.
– И что же, его отец не собирается вам помогать?
– Он не выходит на связь, так что я не могу его об этом спросить, – честно ответила я. – Он уехал еще до того, как узнал о моей беременности. Так что все решения мне приходится принимать самой, и перспектива остаться без работы меня пугает.
– Елена Сергеевна, мне кажется, я могу вам помочь, – сказал врач после небольшой паузы. – Видите ли, отделение, которым я руковожу в нашей клинике, не совсем обычное. Руководство полностью мне доверяет, потому что деятельность нашего отделения обеспечивает «Райскому плоду» основной оборот, и ни во что не вмешивается. Работа у нас поставлена с филигранной четкостью, поэтому
– Как это? – не поняла я. – Вы, конечно, говорили, что участвуете в социальной программе поддержки одиноких матерей, но мне казалось, что полностью бесплатные роды – это преувеличение. В частной-то клинике.
– Нет-нет, никакого преувеличения, – бодро продолжал Эппельбаум. – Видите ли, дорогая Елена Сергеевна, я считаю, что у меня и моего отделения есть важная цель. Миссия, если хотите. И она крайне гуманная – мы даем жизнь детям, которые в противном случае не родились бы на свет, а также надежду людям, которые лишены такого счастья.
– Вы о том, что отговариваете попавших в беду девушек от аборта и подыскиваете их детям приемную семью? – спросила я.
– А вы уже об этом знаете? – Эппельбаум явно удивился, но не встревожился.
– Да, познакомилась с одной из ваших пациенток, которая мне рассказала, что участвует в такой программе.
– Могу я полюбопытствовать с кем?
– С Анастасией Лебедкиной.
– Настенька – прекрасная девушка. И очень разумная. Легко согласилась не калечить себя, родить здорового ребеночка и осчастливить бездетную семью, у которой из-за генетического заболевания нет шанса родить собственного здорового ребенка даже от суррогатной матери. Мы даем ей и еще десяткам таких же несчастных шанс ощутить себя творцом, а не тварью.
– Тварью?
– Женщина, соглашающаяся на аборт, по сути убивающая свое нерожденное дитя, – просто тварь. Уж простите меня, но я крайне негативно отношусь к таким дамочкам. А вот стать новой Евой нашего времени, выполнить важную, да что там, самую главную функцию женщины – стать матерью, но не в узком, эгоистичном понимании этого слова, а в более широком, я бы даже сказал общечеловеческом, это дорогого стоит. Видите ли, Елена Сергеевна, я еженедельно практически вытаскиваю женщин с гинекологического кресла в абортариях. Сам хожу по женским консультациям, уговариваю, просвещаю, объясняю. Я спасаю детей от умерщвления, даю им право на жизнь, причем на жизнь достойную, в любящих и, что немаловажно, обеспеченных семьях, а их биологическим матерям дарю шанс на еще одну попытку прожить жизнь правильно, без оглядки на совершенную ими ошибку в виде нежелательной беременности.
Вообще-то в словах Эппельбаума что-то было. Я без восторга относилась к теме суррогатного материнства, но при этом понимала, что в чем-то Эппельбаум прав. Без усыновления эти дети не имели шанса на жизнь. Более того, даже в случае рождения они были обречены либо на приют, либо на трудное детство, а тут они оказывались желанными и попадали в семьи, где им давали все необходимое. Так осуждать подобный подход или все-таки им восхищаться?
– Примитивно считать, что первые люди, созданные по образу и подобию Божьему, познали друг друга, только поддавшись искушению, – продолжал мой собеседник. – Вовсе не так! Яблоко познания было дано им, чтобы продолжать род, населять Землю. А если бы они не познали и не вкусили его, то на этом история человечества и закончилась бы. Я не разделяю мнение религиозных мракобесов, обвиняющих Еву в грехопадении. Мол, Великая Первая Женщина Ева вступила в сговор и поддалась на искушение главного врага рода человеческого. Если хотите знать, этот змей-искуситель был тупой и примитивный, как все хладнокровные гады. Мы, медики, знаем, что от этих скользких тварей можно только яд взять, в сугубо медицинских целях, разумеется. Так что эта змея подколодная ставила перед собой одну цель, но прародительница Ева оказалась мудрее и преследовала цель совсем другую – исполнить главное свое божественное предназначение, дать жизнь новым и новым людям! Остается только сожалеть, что Господь не совсем разобрался в ситуации и принял не самое мудрое решение выгнать Адама и Еву с ее будущим ребенком из рая. Я решил исправить его ошибку.