Растворяюсь в тебе

Джессинжер Джей Ти

Она знает, кто я, но все равно спит как младенец. Спит и обнимает меня, словно это я нуждаюсь в защите, а не наоборот.

Как это возможно?

Что это значит?

Она не умственно отсталая. Она не отрицает. Она ничего не отрицает, но полностью принимает, и в этом нет ни капли гребаного смысла.

Эмилиано называет меня волком.

Мои сотрудники называют меня Гринчем.

Аксель называет меня Испарителем. Или братаном, что на британском жаргоне означает «брат», когда он проявляет великодушие.

Другие

люди называют меня другими прозвищами, ни одно из которых не является лестным, но Шэй называет меня милым и прекрасным и кормит стейком с кончиков пальцев, как будто я раненое животное, которое она принесла домой, чтобы вылечить.

Это не может быть так просто.

Такие вещи не существуют между такими людьми, как мы.

Правда?

Я поворачиваю голову и смотрю на нее, такую спокойную во сне. Доверяющую мне. Мне, человеку, который пришел ночью, а в ушах у него все еще звучали крики другого человека. Она посмотрела на меня, поняла и сделала невозможное.

Шэй приняла меня.

Опять.

Под стук дождя по окнам я поднимаюсь с кровати, стараясь не потревожить ее. Затем иду к шкафу, достаю из внутреннего кармана пиджака телефон и звоню Акселю.

Как всегда, тот отвечает после первого гудка. Возможно, он единственный человек на земле, который спит меньше, чем я.

— Привет, братан. На моей стороне все зелено. Ты цел?

— Нет.

Я выдыхаю и провожу рукой по волосам. Самый терпеливый мужчина, которого я когда-либо встречал, он в терпеливом молчании ждет, пока я соберусь с мыслями.

— Мне нужно, чтобы ты меня вразумил.

— О чем?

— Шэй.

На этот раз его молчание удивляет. Мы знаем друг друга достаточно долго, чтобы я мог заметить разницу. Но он все равно ждет, когда я заговорю первым.

— Я... я... блядь. — Я тяжело выдыхаю и признаю правду. — Мне конец.

Тихим голосом Аксель говорит: — Ты не можешь говорить серьезно.

— В том-то и дело. Я серьезен.

— Она гражданка.

— Ни хрена. Это ничего не меняет.

— И она работает на тебя.

— Это тоже ничего не меняет.

— Чушь собачья. Если она тебе действительно небезразлична, уходи. Мы никогда не будем жить в домике с белым заборчиком. Не мы.

Я знаю это, но я достаточно отчаялся, чтобы спорить.

— Почему это обязательно должен быть белый забор? Почему это не может быть что-то другое? Почему это не может быть похоже на какую-нибудь версию «Гордости и предубеждения» Уэса Крейвена, где мистер Дарси убивает людей, а не насмехается над ними, а Элизабет Беннет перемалывает кости и использует их для удобрения своих роз?

— Послушай себя. Я бы истерически смеялся, если бы знал, что это не шутка.

— Ты британец. Ты не делаешь ничего истеричного. Максимум, на что ты способен, — это язвительный

ответ.

— Ты так говоришь, будто хороший язвительный ответ — это не искусство.

— Помоги мне, Аксель. Мне нужна помощь, и она нужна сейчас, потому что я в десяти секундах от того, чтобы пойти в другую комнату, разбудить ее и попросить выйти за меня замуж.

— Черт возьми. Как давно ты знаешь эту девушку, четыре минуты?

— Четыре минуты могут стать целой жизнью с правильным человеком.

— Ты сумасшедший.

— Нет, я влюблен.

— Это же самое.

Я думаю о Флорентино из той несчастной книги «Любовь во время холеры», о том, как он пятьдесят лет тосковал по Фермине, прежде чем они наконец встретились, и жалею, что так и не научился читать.

— У Киллиана Блэка есть жена. Почему я не могу?

Голос Акселя становится резким.

— Ты не Киллиан Блэк.

— Я никто. В этом-то и смысл. Если самый опасный человек на планете может пустить корни, значит, есть надежда и для остальных.

— Мы с тобой не можем пустить корни, потому что отравим почву.

Я морщусь, глядя на телефон.

— Мы не так уж плохи.

— Я с тобой не согласен, любовничек, но давай поиграем в эту игру. Ты надеваешь ей кольцо на палец, она переезжает к тебе, вы играете в семью. Что будет, когда она проснется посреди ночи, а тебя не будет, а потом ты войдешь в дверь с кровью на руках? Думаешь, она не побежит так быстро, как только сможет? Потому что именно это и произойдет. Ты только настраиваешь всех на разбитое сердце. И тюремный срок для тебя, когда она обратится в полицию.

— Она не убежит и не обратится в полицию.

Аксель насмехается.

— Это надежда, а не логика.

— Нет, это опыт.

На этот раз его молчание ошеломляет.

— Она знает?

— Никаких подробностей, но достаточно, чтобы понять, что она имеет дело не с Мэри Поппинс.

Снова ошеломленное молчание.

— Ты хочешь сказать, что эта птичка не против?

— Она сказала мне, что считает все мои разбитые части прекрасными.

— Чушь!

— Клянусь Богом.

— Ты все выдумал!

— Она так и сказала, Аксель. Дословно.

Он фыркает то ли с недоверием, то ли с отвращением.

— Значит, она такая же сумасшедшая, как и ты!

— Потом она накормила меня стейком из своих пальцев и сказала, что если моим монстрам когда-нибудь понадобится дом, то он у нас есть.

— Христос на крекере!

Меня поражает его крик. Аксель никогда не повышает голос. Самое близкое к потере самообладания, что я видел, — это когда в кафе ему подали зеленый чай вместо Earl Grey. Его презрительный взгляд был настолько ядовитым, что бедная девушка чуть не разрыдалась.