Рассказы
Шрифт:
Особенно смешным кажется перевод на близкий язык. С чешского – на словацкий. С ханты – на манси. С китайского – на тайваньский. Близкие языки уже сами по себе кажутся пародией друг на друга.
Взять – русский и украинский. Военные строевые команды:
По-русски: «Смирно!» А по-украински: «Струнко!»
По-русски: «Равняйсь!» А по-украински: «Шнуркуйсь!»
По-русски: «В две шеренги становись!» А по-украински: «Пан за пана ховайсь!»
Украинский понятен русским и без перевода (вероятно, потому, что это и есть настоящий русский). Можете проверить себя
Но самый смешной перевод – со своего языка на свой же. Например, с русского письменного – на русский устный. Или с поэтического языка – на научный. Переведем на научный язык фразу «Наградите его поцелуем» – и у нас получится:
«Возьмите своё ротовое отверстие, раздвиньте его и переместите к ротовому отверстию партнера так, чтобы ваши носовые хрящи не соприкасались».
Перевод со своего языка на свой же, собственно, и есть пародия. Вот – пародия на басню:
"Проказницей была Мартышка,Так у нее теперь детишки:Осел, козёл да косолапый Мишка".С баснями вообще какая-то путаница. Такое чувство, что все басни написаны одним человеком. И жил этот человек тысячи лет назад. А потом его басни только переводились. С древнегреческого – на латынь. С латыни – на французский. С французского – на русский… Но тот, кто переводит басни, считает себя почему-то не переводчиком, а баснописцем.
Баснописца я бы сравнил с человеком, который переводит через дорогу старушек, а в качестве платы берет этих старушек себе в услужение на вечное пользование.
Ну, а самый лучший перевод – денежный. Впрочем, и он может быть смешным.
Как-то я получил из Всесоюзного Агентства по авторским правам следующую бумагу: «На Ваше имя поступил денежный перевод из Венгрии за публикацию в „Антологии русского сатирического рассказа“. В каких денежных единицах Вы хотели бы получить гонорар: в рублях, долларах, бонах, сертификатах и т. д.». Ниже стояла сумма: «2 руб. 15 коп.».
После этого я перестал удивляться, что такой-то советский писатель на что-то пожертвовал весь свой гонорар.
Улыбочку! Заметки фотографа.
Вспоминаю картинку из детства. Мы с мамой листаем семейный альбом. На одной из фотографий лежит голый ребёнок.
– Твоя бабушка, – говорит мама.
Это меня удивляет: человеку меньше года – а он уже бабушка! Второе, что меня удивляет, – бант на её лысой голове. Почему он не сваливается? Его что, приклеили?
Фото лжет прямо в глаза.
Сталину ретушировали рябь на лице. Многим членам правительства закрашивали бородавки. Горбачеву убирали пятно. Но он сказал: «Гласность!» – и пятно стали оставлять. Странно, почему Хрущеву не приделывали шевелюру.
Сталин –
Все фотографии Сталина ему льстят. Да и мы на фотографии обычно лучше. Или хуже. Но редко – какие есть на самом деле.
Что говорить о сходстве в фотографии, если даже в жизни редко бываешь похож на самого себя.
Копия часто оказывается правдивей оригинала. Человек с фотографии, с экрана, с плаката, часто живей для нас, чем родной дядя, бурно живущий в какой-нибудь заброшенной деревушке без фотоателье, почты, телеграфа, телефона и телефакса.
Мой племянник летел в одном самолете с Аллой Пугачевой. Впервые увидел знаменитую женщину в натуре и близко. Потом сказал:
– Не похожа!
И он был прав. Расстояние между лицом и маской часто так велико, что просто удивительно, как этого не замечают.
Ещё удивительней другое: не всегда знаешь, что является твоим лицом, а что маской.
Женщина считает своим лицом только то, которое с утра нарисовала. Ученый считает своим лицом голову. Боксер – руки. Балерина – ноги. Проктолог – задницу. Причем – не свою. А того, кого вылечил от геморроя.
Экзистенциалист считает, что человек сбрасывает свою маску только перед лицом смерти. Донжуан считает, что человек показывает своё лицо, когда сбрасывает одежду. У джентльмена маска настолько срослась с лицом, что даже в постели он обращается к даме: «Разрешите?» – или: «Можно войти?»
Не фото подражает жизни, а жизнь – фото. Фотографируясь, мы уже думаем, как будем выглядеть на фотографии. Думает об этом и фотограф. Одна из его задач – вытянуть из вас улыбку.
В Англии, как известно, чтобы человек на фотографии улыбнулся, его просят сказать: «Чиз» (по-русски – «сыр»). Наши фотографы, которых я знал, обычно сами говорили тем, кого снимали. Что-нибудь типа: «Улыбнитесь, козлы!»
Один фотограф, чтобы вызвать улыбку, делал несколько щелчков, а потом говорил: «А пленку-то я и забыл вставить». И тут же щелкал.
Другой фотограф делал так, что у него перед щелчком падали штаны.
Гораздо сложней, думаю, снимать не раздетому, а раздетых. Съемка обнаженной натуры требует от фотографа большой выдержки.
Я спросил своего приятеля, который занимался эротическим фото:
– Неужели тебе не хочется во время съемки вступить с моделью в контакт?
Он сказал:
– Нет.
– Почему?
– Потому что я делаю это с ней до съемки. И иногда после.
Сложно отделить эротику от порнографии. Раньше в нашей стране эротикой считалось обнаженное женское лицо. А все, что ниже, – порнографией. Теперь порнографией не считается ничего. Кроме изображения членов правительства.