Рассказы
Шрифт:
– Удивляюсь я этой березе, для нее уже наступила осень.
Пиркко поговорила с дворником, чтобы он как следует поливал деревья, и вскоре листья снова зазеленели, лишь одна ветвь так и осталась желтой.
Иногда Пиркко жаловалась маме на радикулит.
– Радикулит - бич нашего рода, - утверждала она.
– У Олави и Сиско тоже болит спина.
– А у меня никогда не болела, - возражала мама.
– У нас, наверное, оттого радикулит, что в войну вся работа ложилась на наши плечи, мы были старшими. Особенно доствалось Олави. Помню, как он стоговал. Один. В
– А меня поразили те двое. И кто они были?
– задумала старушка.
– Ах, те солдаты?
– сообразила Пиркко.
– Скорее всего, дезертиры.
За обедом Пиркко рассказала Мартти, как после гибели Тайсто к ним однажды пришли двое солдат в шинелях.
Все работали в поле. Мать была дома одна. Солдаты попросили есть и стали вдруг внушать ей: какие дураки все, кто умирает на фронте за господ, кто защищает их собственность и счета в банке.
– Вечером мама пересказала мне их беседу, и у меня в глазах потемнело от страха. Я бы не стала их слушать, но мать - человек добрый и мягкий, она им ничего не ответила, хотя смерть Тайсто была для нее словно свежая незатянувшаяся рана: только что прислали с фронта его книги и бумажник. Он и на фронте читал и учился. Бумажник взял на память Юсси.
– Я видел этот бумажник, - сказал Мартти.
– Тайсто погиб за родину. Если б ты знал его, ты поверил бы в это. После ранения ему разрешили не возвращаться на передовую, а он сам попросился, потому что там остались его товарищи.
– Наверное, они сражались за свое общее дело и погибли смертью героев, - твердо сказал Мартти.
– У тех солдат было с собой оружие?
– Мать не заметила.
– Возможно, они спрятали его в лесу, - догадался Мартти.
– Наверное, они бы не стали говорить так, если б знали о гибели Тайсто, но мама постеснялась даже это им сказать.
– В то время почти все солдаты думали так, я помню, - сказал Мартти. Даже хозяева и прочий народ - те, что сейчас утверждают прямо противоположное. Тогда все устали от войны, всем было безразлично. Тем не менее те, у кого имелась собственность, сохранили ее. Банковские-то денежки потекли в карманы капиталистов. Видишь ли, деньги из банка не исчезли. Они их раздали в кредит собственникам, которые вложили деньги в дело. Капитал остался, таким образом, у них.
– Не заводись, - остановила Пиркко.
– К ним же попадают и наши денежки, поверь мне.
– Меня сейчас волнует совсем другое, - нервно сказала
Пиркко.
– И ты это отлично знаешь.
Пиркко украдкой смахнула слезу. Она ходила в комнату матери, чтобы убрать посуду, и на нее произвело тяжелое впечатление, что та ела не за столом, а на табуретке. И разговор получился странный.
– Ты что, беременна?
– спросила мать.
– Конечно нет. Господи, вы меня напугали! Отчего вы так решили?
– Просто показалось.
– Мне давно хотелось вас спросить. Я, наверное, и в детстве
– Да, была.
– А мои дети такие худые. Наверное, оттого, что в доме вечно нервотрепка.
– В каждом доме свои мыши, - сказала мать.
– Вы ни капельки не изменились, - вздохнула Пиркко.
...Смеркалось. Небо заволокло тучами, будто его накрыли серым шерстяным одеялом. Дождик накрапывал, как в деревне. Наверху уютно стучала швейная машинка: Пиркко что-то шила. У матери, пожалуй, впервые за все время появилось ощущение дома.
Единственный раз, в тот день, когда ждали Юсси, который должен был увезти ее домой, мать вышла в сад. Вернее, Пиркко вывела ее из дому и, поддерживая, усадила на стуле. Солнце нагревало одежду так сильно, что больно было до нее дотронуться. Пахло сеном. В кустах стрекотали кузнечики. Пунцовые розы, которые вырастила Пиркко, были в самом цвету. Кое-где на зеленой траве валялись алые лепестки, можно было представить, что какая-то диковинная птица, вырвавшись из рук охотника, растеряла свои блестящие красные перья.
На земле лежал длинный деревянный молоток, и мама с удивлением спросила, для чего он. Пиркко объяснила, что это для игры в крокет.
– А что им делают?
– Бьют по деревянному мячу.
Мама стала проситься в дом, и Пиркко провела ее в гостиную.
– У вас что-нибудь болит?
– тревожно спросила Пиркко.
– Когда я сижу на мягком, здесь внутри как будто дергает.
– После операции и не такие ощущения бывают, - успокоила Пиркко.
– Вам не тяжело ходить?
– Стоит мне обуть туфли, и я могу хоть танцевать. Помню, в детстве мы все лето бегали босиком. Осенью, когда наступала пора идти в школу и нам надевали ботинки, мы носились повсюду как угорелые: нам казалось, что мы вот-вот взлетим. Как в детской сказке. Это чувство осталось у меня на всю жизнь.
Пиркко заметила вдруг, что сидит, скрестив руки, будто к молитве приготовилась. Она быстро развела их.
Когда Юсси наконец приехал, мать была целиком поглощена мыслью о поездке, так что почти ничего и сказать друг другу не успели. Мартти и дети вышли попрощаться с нею. Пиркко достала фотоаппарат и попросила брата пару раз сфотографировать всех вместе и отдельно маму. Но та поспешила в машину, и затея не удалась. Пиркко больше не настаивала. Она попрощалась с матерью уже в машине и пообещала часто навещать ее. Машина легко и плавно съехала под гору.
Проводив мать, Пиркко прошла в ее комнату и настежь раскрыла окно. Потом она сняла белье: простыни, пододеяльник, наволочку, отнесла и бросила все это в стиральную машину. Она постояла в нерешительности, охваченная двояким чувством - неловкости и страха: неловкости перед матерью и страха за своих детей.
– У вас и впрямь получился двухнедельный отпуск, - пошутил Юсси по дороге домой.
– Олави верно предсказал.
– Я уж не чаяла живой оттуда выбраться. Когда меня привезли в операционную, я так струсила, что даже молиться не могла. И еще я подумала: врачи, наверное, обидятся, если я стану молиться, решат, вот дура баба, считает, что мы ничего не умеем.