Рассказы
Шрифт:
Сосед по комнате был светловолосый парень из Оулу, еще и н втором году обучения говоривший "Знаешь?" вместо "Знаеш ли". На рождество сосед отправился домой. Он остался. О южанин. Он никогда не спрашивает: "Знаешь ли?" - а всегда готов поговорить - о том, что знает, и о том, чего не знает.
В сочельник около полудня он сидел в комнате за письменный столом и курил. Стол стоял у окна. Койки стояли у боковых стен. Койка товарища была продавлена, он, как стары постоялец, выбрал себе койку пожестче. Покрывала на обеих были одинаковые, желто-коричневые, цвета осенних листьев. В солнечные дни - желтые, в хмурые или осенью - коричневые. Он подошел
У них был условный звонок - четыре коротких, быстро один за другим. Эйла была в шапочке, руки полны свертков. Она бросила свертки на одну кровать и присела на другую пере вести дух.
– Умираю, - сказала она.
Терхо открыл окно.
– Который час?
– спросила Эйла.
– Пять минут первого. Сними пальто.
Было десять минут первого. Когда он снимал с нее пальто, Эйла, не вставая, старалась облегчить ему задачу. Так полицейские удерживают арестованных, подумал Терхо. Руки в рукавах заводят за спину. Он глядел на затылок Эйлы. Женщинам просто невдомек, какие красивые бывают у них затылки. Это у женщины всегда самое красивое, какой бы красавицей или дурнушкой она ни была. А если затылок скрыт прической, он и тогда все равно красивый. Терхо повесил пальто на крючок у двери. Крючок не выдержал и вывалился из стены вместе с куском штукатурки величиной с кулак. Это было по меньшей мере уже в пятый раз. Он положил пальто на стол.
– Поезд отходит в половине первого, - сказала Эйла.
– Знаю. Корсо - ужасное место. Всякий раз, как я проезжаю мимо и вижу это сделанное из кустов изогнутое название там на склоне, слева от пути, мне хочется выскочить из поезда и разорвать его. Хотелось еще до того, как я познакомился с тобой. У меня было предчувствие.
Эйла сматывала бечевки, которыми были перевязаны свертки.
– Почему ты не поехал на праздники домой?
– спросила она.
– Послал открытку, сказал, что остаюсь здесь. Меня очень звали одни знакомые.
– Ты их огорчишь.
– Ты приедешь завтра. Это решено.
– Это ты так решил.
– Да. А что, не приедешь? Ведь ты обещала.
– Поезда не будут ходить, но можно приехать и на автобусе. А у тебя есть еда? Если нет, беги скорее в магазин. А то ведь закроется.
– Есть.
– Где? Покажи.
– Все у хозяйки в холодильнике.
– Это правда?
– Да, да, - сказал Терхо и подал ей пальто. Волосы попали под воротник, и он высвободил их. Эйла вдруг обернулась. Они поцеловались и пошли. Терхо нес свертки и, проходя через переднюю, потихоньку привязал свой подарок к общему вороху.
Они вышли из ворот на улицу и поглядели по сторонам. Дома стояли ровной шеренгой, словно прятались
Трамваи, автобусы, люди на вокзальной площади как будто устремлялись все в одно место. Терхо и Эйле казалось, что он совсем особенные, не то что другие, что люди - это вот те другие, что именно те - люди, а не они.
Мокрые вагоны казались черными, но водяная пленка на перронах была почти белой. Воды было столько, что в ней отражались вокзальные здания и поезда. Стоявший над лужей человек был виден и сверху и снизу - в зеркальном отражении и фоне неба, - словно стоял на высоком холме.
Пригородный поезд был набит битком. В иных вагонах двери уже закрыли, чтобы не впускать больше народу.
– Дай я провожу тебя в вагон. Попробуем найти местечко, чтобы не разорвали свертки, - сказал Терхо.
Он прошел вперед, неся свертки над головой на вытянуты руках. Они стали в проходе, лицом к лицу.
– Поезд вот-вот отойдет, - сказала Эйла.
– Знаю. У вас будет дед-мороз?
– Будет. Придет Салимяки.
Они смотрели в глаза друг другу и видели свое отражение хотя оптика была ни при чем.
Поезд медленно тронулся. Паровоз не мог быстро взять места. Состав двигался едва заметно. Пассажиры начал утрамбовываться, чтобы можно было закрыть наружную дверь.
– Тебе не выбраться из вагона, - сказала Эйла.
– Я провожу тебя до Корсо.
– У тебя нет билета.
– Кондуктору до меня не добраться.
Терхо пристроил свертки между собой и Эйлой, они пропустили между ними руки и крепко держались за пальцы. Когда вагон встряхивало, пальцы Эйлы судорожно сжимались. Поезд с трудом преодолевал подъем до Пасилы между красных скал
Время от времени издалека доносилось пыхтенье паровоза.
– Какое чудо, что есть рождество, - сказала Эйла.
– Какое чудо, что есть ты, - сказал Терхо.
По-видимому, эти слова поразили стоявшего рядом мужчину. Он взглянул на них и тут же отвернулся.
В Корсо они сидели на станции в зале ожидания. Терхо пошел узнать, когда отходит ближайший поезд на Хельсинки. В его распоряжении было три часа.
– Ты можешь вернуться на автобусе, - сказала Эйла.
– По шоссе.
Они сидели на больших стульях у окна, выходившего на пути.
– Я провожу тебя до дому. Хочется посмотреть, как выглядит дом, где ты живешь. Когда-нибудь я приду и спою тебе серенаду.
– Мне пора идти. Отгадай, что тут?
– Эйла показала на большой сверток.
– Гитара.
– Окорок. Еще незажаренный. Видишь ли, вчера мы получили окорок. По заказу. И что же ты думаешь? В нем была пуля, он был весь черный. Мы вернули его и потребовали, чтобы дали другой. И нам дали. Ну, мне пора. Езжай автобусом, слышишь?
– Не беспокойся, уж как-нибудь выберусь. Провожу тебя немножко.
Эйла не ответила. Когда они прошли с полкилометра, она сказала:
– Вон тот белый дом. Ну, я пошла.
– Так обязательно приезжай завтра, приезжай, не то испортишь мне все рождество.
Эйла пошла, и между ними словно воздвиглась преграда. Ясное дело, они у всех на виду. Вокруг со всех сторон стояли дома. Чувствовалось, что на них смотрят. На полпути Эйла остановилась, обернулась и помахала рукой. Потом повернулась и вскоре скрылась за углом дома. Терхо медленно шел вслед по раскисшей дороге и украдкой приглядывался к дому, так, чтобы это было не слишком заметно. Дом казался знакомым, словно когда-то, в детстве, он жил в нем.