Рассказы

Вейо Мери

– Бодритесь и еще раз бодритесь - это лучшее лекарство.

– У меня грудь болит, одеяло слишком тяжелое, - пожаловалась мать.

Матери дали новое одеяло, такое легкое и пушистое, что оно почти ничего не весило, а если его сжать в руке, можно было ощутить сквозь него свои пальцы.

– Что нужно было этой женщине?
– недовольно спросила мать.

– Она приехала посмотреть вас, это медсестра.

– Какой это врач?! Она же ничего не понимает! А что за туфли на ней, срам да и только.

– Туфли? Я и не заметила, - задумалась Ирма и тут же вспомнила.
– Ах да, действительно, коричневые мужские

ботинки со шнуровкой.

Последние дни в этой жизни мать думала и говорила в основном о будничном, незначительном, мелком, она постоянно срывалась и будто выискивала, на что бы еще обозлиться.

Смерть начала подбираться к ней в октябре, а за последнее время мать ослабела настолько, что не могла вставать, руки еще двигались кое-как, а ноги будто парализовало.

Однажды вечером ей стало совсем плохо, и Ирма пошла звать деда прощаться.

– Мать умирает, - сказала она ему.

Дед вошел в маленькую комнатку и сразу же включил свет, чтобы убедиться, жива она или мертва.

– Больно глазам, - слабо застонала мать. Ирма выключила свет. Дед постоял-постоял в темноте и, недовольно кряхтя, пошел к себе.

– Всю жизнь она нам настроение портила, - ворчал он дорогой.
– Вечно ныла и даже под конец не может успокоиться.

Ирма побежала за Олави, он заливал цементом пол в летней кухне. Олави оставил работу, поспешил к дому и, скинув башмаки, в одних носках прошел в комнату.

– Слышал бы ты, что дед сейчас о матери говорил, - ужаснулась Ирма. Хоть бы доброе что напоследок в нем зашевелилось.

– Он всегда был такой, - на ходу бросил Олави.

Дыхание постепенно покидало мать, оно было такое слабое и тихое, что его не сразу можно услышать. И все-таки перемену заметили сразу. Одеяло на покойной будто разгладилось по краям и легло недвижно и прямо. Олави распахнул окно.

Спустя полчаса приехала Пиркко. Все видели, как она торопилась в своей ондатровой шубке и черных высоких сапогах с серебристыми пряжками. На подходе к дому она пару раз махнула рукой. Олави пошел ей навстречу.

– Ты опоздала, сестра, - еле выдавил он.

Пиркко заплакала. Ей уже незачем было спешить, она боялась этого дома, но в конце концов взяла себя в руки и пошла попрощаться с матерью. Она стояла у постели покойной, осиротевшая и беззащитная, точно маленькая девочка. В полумраке, без каблуков, в одних чулках, Пиркко и ростом казалась меньше.

Она вдруг встряхнулась, попросила у Ирмы кое-что из ненужной домашней одежонки, переоделась, обернула голову полотенцем и пошла убирать комнату деда. Там она подошла к старому шкафу, схватилась за угол и изо всех сил толкнула его, так что он очутился на середине комнаты.

– Не надо, оставь, - прибежала Ирма, - я сама потом уберу.

– Нет, это должны делать мы, ее дети. Наш последний долг, - упрямо возразила Пиркко и вдруг добавила: - Теперь мы ничем не можем помочь. А надо же что-то делать. Надо как-то забыться. Я не могу ничего не делать.

Олави поехал в церковь договориться об отпевании. Он прихватил с собой и детей, чтобы они не мешались в доме. Дед сидел на кухне один и смотрел в окно. Лицо его ничего не выражало.

Сочельник

Перевод Л. Виролайнен

Директору фирмы было лет тридцать, не больше. Он следил за своей внешностью: смачивал лаком черные волосы, чтобы они еще больше блестели, и завивал длинные баки. Для

него в подвале отгородили матовым стеклом нечто вроде конторки в четыре квадратных метра. Перед нею за письменным столом сидела секретарша, молоденькая девица лет шестнадцати-семнадцати с неожиданно грубоватым мальчишеским голосом. Со стороны могло показаться, что у нее вроде бы как голос ломается, а на самом деле она просто подражала своим сверстникам мальчишкам, потому что с девушками такого не происходит. И одевалась эта девица довольно странно: либо носила желтую юбку-колокол и туфли на шпильках, либо длинный балахон и тапочки. Смотря по настроению. Она не могла долго усидеть на одном месте, то и дело вскакивала, вертелась и крутилась, всплескивая юбкой и показывая тонкие ножки.

Аренда этого помещения обходилась хозяину в двести двадцать марок за квадратный метр. Довольно дешево и выгодно. Нов подвал на машине никак не въедешь, и ежу понятно. Поэтому рабочим приходилось поднимать товар на своем горбу по лестнице до первого этажа, потом протаскивать через дверь на улицу, что тоже непросто, и наконец нести до машины. Машина была в некотором роде чудом техники, одна из разновидностей автофургона. Как уж хозяину удалось раздобыть такое, уму непостижимо. Мотор в ней находился под сиденьем, а кабина водителя была вынесена далеко вперед. У сидящих в ней появлялось ощущение, будто их выдворили на улицу. Поставить ее на ночь было негде по той же самой причине - в подвал не заедешь. Вот она и торчала всю ночь напролет на улице поблизости от конторы, благо что опасаться за ее сохранность не приходилось. Уже с месяц стояли трескучие морозы, и заводилась она каждое утро с мучениями. Снега еще не было, до самого сочельника так ни разу и не выпал. В газетах писали, что рождество нынче будет бесснежным. И верно, сочельник уж на дворе, а ни одной снежинки.

Машину водил Косонен, молодой парнишка, почти ровесник секретарши. Мелкие фирмы охотнее принимают на работу юнцов: они так рвутся сесть за баранку, что работают на чистом энтузиазме; платят им за работу гроши, одно название - зарплата.

– Ну, поглядим, дадут ли нам премию в честь праздника,сказал Косонен, потирая руки в предвкушении.
– Во всех фирмах дают. А в некоторых еще и тринадцатую зарплату выплачивают. Нам-то на это особенно рассчитывать нечего. Застряли наши денежки в сейфе у хозяина, как рукав Лефстрема. Помнишь беднягу? Так и не смогли открыть дверцу, пришлось везти на завод. Вместе их, родненьких, на грузовик и взгромоздили. Лефстрем возлежал на сейфе, с комфортом его отправили. Впрочем, это тебе не рождественская сказка.

Грузчик Куяла, с которым обычно разговаривал Косонен, причем разговоры эти походили на монолог, был лет на десять старше, родом из Сало. Он жил в Хельсинки всего два года. Прошлой весной его уволили, и он два месяца ходил в безработных. На стройку его не взяли. Квартирная хозяйка его днем работала и не заметила, что он целыми днями либо сидел в читальном зале, либо прохлаждался дома. Когда подошло время оплачивать жилье за третий месяц, деньги у него кончились. И пришлось рассказать ей, в какую беду он попал. Старушка моментально раздобыла ему это место, поскольку хозяин фирмы доводился ей племянником. И жалованье ему положили плевое, как и всем, 32000 марок в месяц. Из них десять тысяч нужно было отдавать хозяйке и еще несколько тысяч уходило на разные налоги.