Рассказы
Шрифт:
– Ужасно все это, но от судьбы никуда не денешься, - вместо этого сказал он.
– Слушай, позвонил бы ты лучше Олави, - перебила его Синикка.
Мартти поговорил с Олави. Выяснилось, что тот сам звонил в больницу и был в курсе дела.
– Как мама себя чувствует?
– Мы ее еще не видели, только цветы отправили. Вечером пойдем повидаться.
Мартти сидел в саду в шезлонге. К нему подошла Синикка.
– Какое горе!
– вздохнула она.
– Мама всегда жалела нас и плакала, когда кто-нибудь заболевал, а теперь мы ничем не можем ей помочь.
– Что же делать, болезнь есть
Тишину залива спугнула моторная лодка, она стремительно пронеслась в сторону канала.
– Возьмем канал. Протяженность его всего триста метров, но и на него распространяются морские законы, - разглагольствовал Мартти.
– Скорость движения ограничена. Морской патруль подстерегает и штрафует лихачей. Это своего рода западня. Заливчик-то небольшой, но моторок тут хватает.
Издалека послышался протяжный гудок - это, верно, сигналила встречная моторка, входившая в канал через противоположный шлюз.
– Ты не сможешь меня поднять, а Кристина сможет, - дразнил кого-то младший сын Мартти и Пиркко. Кристина, миловидная девочка, была старшей дочерью Юсси и Синикки. Малышу нравилась Кристина, и он хотел, чтобы она взяла его на руки.
– У вас красивый сад, - похвалила Синикка.
– Ты гораздо красивее, - пошутил Мартти.
– Не лги.
– У тебя есть одно преимущество. Раз в году этот сад увядает. Представь, если бы твое лицо усыхало и волосы выпадали каждую осень.
– Фу, гадость!
– возмутилась Синикка. К ним подсел Юсси.
– Женщины умирают красивее, чем мужчины, - продолжал Мартти, - а у деревенских жителей это получается естественнее, чем у городских. У меня был знакомый прораб из Тапиола. Деловой человек. Дома у него был порядок, на полу - фиолетовый ковролин, а жена - точно картинка из модного журнала. И вдруг врачи находят у него рак желудка. Он решил бороться до последнего. С неделю продержался...
– Эти сорванцы в конце концов весь дом перевернут, - забеспокоилась Синикка.
– Эй вы, потише там, детки.
Дети стащили простыню с кровати, связали ее узлом, подвесили медвежонка и сбросили "парашютиста" с балкона. Уже в воздухе все это сплющилось, но им все равно было смешно, малыши просто изнемогали от хохота.
– Не слишком-то там балуйтесь, - прикрикнул Мартти.
Подошла Пиркко. Лицо ее выглядело утомленным и постаревшим, как в сильный мороз. Юсси рассказал собравшимся о том, что творится у винного отдела в магазине.
– Ты не вправе обвинять во всем социалистов, - разъяснил Мартти.
– Сам только что заявил, что они - это еще не весь народ. И тут же опровергаешь себя и говоришь, народ - это они. Те отщепенцы ничего общего не имеют с социалистами. Социалисты - это люди, которые заявили о своем несогласии с существующим общественным строем.
– Расскажи-ка историю капитана, - напомнила Пиркко. Юсси повторил, как убили капитана на вокзале в Хельсинки.
– Действительно жуткая история, - согласился Мартти.
– А ты хочешь, чтобы и теперь происходило то же самое, - раздраженно бросила Пиркко.
– Все дело в том, что все молчат, видя, как совершают злые поступки. Об этом не пишут.
Вспоминают каких-нибудь два-три случая из военного прошлого, в основном эпизод, известный под названием "Случай
В восемнадцатом году у нас в Финляндии белый трибунал приговорил к расстрелу пятьсот человек, а восемь тысяч уничтожили без всякого суда. Прошу заметить: это были беззащитные, невооруженные люди. Только от голода умерли двенадцать тысяч человек. Даже в концлагерях не умерщвляли людей с подобной быстротой.
– Ну, сел на своего любимого конька, - перебила Пиркко.
– У медали есть и оборотная сторона, не забывайте об этом, - продолжал Мартти.
– Что же ты ничего не рассказываешь о главном?
– спросила Пиркко.
– Однобокий ты какой-то, - усмехнулась Синикка.
– Докажи!
– Ты социалист?
– заинтересовалась Синикка.
– Такой же, как ты - коалиционерка.
– Я действительно состою в коалиционной партии {Партия буржуазии.} и даже являюсь председателем местной женской организации.
– То, о чем я рассказал, еще не говорит о моей принадлежности к партии социалистов.
– И все-таки твой отец был прав, - заявила Пиркко.
– Мой отец был фашистом. Я и сам до пятнадцатилетнего возраста думал так же, как он. А ты веришь фашистским бредням?
– Сильно сказано! И это о собственном отце!
– заметил Юсси.
– Правду не скроешь.
– Интересно, посмел бы ты бросить ему в лицо подобное обвинение? спросила Пиркко.
– Последние тридцать лет я только тем и занимаюсь.
– Но ты не можешь обвинить в фашизме коалиционную партию, - возразил Юсси.
– Я лишь пытаюсь докричаться до тех, кто не вынес приговор убийцам, ответил Мартти.
– Их все осуждают, - заверил Юсси.
– Осуждать, разумеется, осуждают. А что это значит на деле, хотел бы я знать?
– гневно спросил Мартти.
– Тысячи убийц спокойно разгуливают на свободе, они ведь ни дня не отсидели в тюрьме. И даже напротив. Им раздали ордена и провозгласили защитниками отечества. Некоторые из них рассказывают о своем прошлом и кричат, что они не виновны. А другие просто молчат. Совесть не позволяет отрицать свою вину, потому что на самом-то деле они запятнаны кровью невинных и им не искупить свой грех. Документации о самых чудовищных преступлениях в архивах нет, ее выкрали. На фронт ушло четыреста тысяч солдат, половина из них была убита, восемьдесят тысяч пропали без вести. Они уже ничего не расскажут, а наверняка могли бы рассказать гораздо больше, чем те, которые вернулись. Если бы мертвые могли говорить, они бы нам представили подлинную картину войны.
– Господи! Он не устает долбить одно и то же с утра до вечера. Я уже наизусть все это знаю, - взмолилась Пиркко.
– Значит, мои слова на тебя уже не действуют. Финита!
– Не все ли равно, слушать одно и то же или самому талдычить?
– Это попахивает зубрежкой! И ты, Мартти, просто вызубрил все это, пошутил Юсси.
– Абсолютно точно, могу заверить, - подтвердила Пиркко.
– Ты как-то здорово уклонился от начальной темы нашего разговора. Я бы даже сказал, что это своего рода уход от современности в прошлое, продолжал Юсси.