Ради тебя

Чемберлен Диана

— У меня есть племянница такого же возраста, как Софи, — сказал он. — Маленькая девочка моей сестры. Она живет в Северной Пенсильвании, и я вижу ее только в отпуске. У меня нет своих детей, так что она, в каком-то смысле, заменяет мне моего собственного ребенка. Я обожаю ее. Ужасно балую ее. Когда ваш отец сказал, что в Эйр-Крик живет маленькая девочка, полагаю, мои глаза немного загорелись, — засмеялся он. — Впрочем, я быстро понял, что мы с Софи не будем приятелями, поскольку вы ее ко мне не подпускали. Я думал, что вы красивая ледышка. Теперь я знаю почему. Я также знаю, что вы что угодно, только

не ледышка. У меня было совершенно неправильное представление о вас.

— Я полагаю, это касается нас обоих, — сказала она, прикоснувшись кончиками пальцев к его браслету. — Я прошу прощения.

— Извинения приняты.

— Что с вашим запястьем? — спросила она.

— Болевой синдром кисти.

— Вы все время носите этот браслет?

— Ага. Последние исследования показали, что если работаешь, играешь и спишь в браслете, тем лучше для тебя.

— Это из-за без конца повторяющихся движений.

— Ох, — вздохнул он, — я не знаю. Я полагаю, это из-за какого-то садоводческого занятия.

— Вы когда-нибудь были женаты?

Он улыбнулся.

— Двадцать вопросов, да?

Она кивнула. Жажда информации о нем вдруг овладела ею.

— Да, я был женат больше десяти лет, — ответил он. — Мы по-прежнему друзья. Она потрясающая женщина.

— А почему вы разошлись?

— Мы слишком рано поженились, — глубоко вздохнул он. — Нам обоим было по двадцать лет. Нам нужно было еще повзрослеть, и когда мы наконец все-таки выросли, то обнаружили, что у нас очень мало общего. Она была, психологом, а я все время крутился возле растений. Ей хотелось иметь хороший дом, который она могла бы украшать, а я хотел жить на дереве.

Жаннин рассмеялась.

— Где она живет?

— В Пенсильвании. Она звонит время от времени, или я звоню ей. Мы переписываемся по электронной почте. Она опять вышла замуж пару лет тому назад, и, к счастью, ее новый муж понимает нашу дружбу.

— Вам очень повезло, — сказала она.

— Да, так и есть. А как насчет отца Софи? Джо, не так ли? Вы все еще дружите?

— Только когда речь идет о Софи, — сказала она. Трудно было объяснить ее взаимоотношения с Джо. — Он по-прежнему очень близок с моими родителями, поскольку своих родителей у него нет. И они просто в восторге от него. Они все еще называют его моим мужем. Я думаю, они винят меня за наш развод, даже несмотря на то, что у него был роман на стороне. Впрочем, они этого не знают.

— Ой, — вырвалось у Лукаса.

Она никому не говорила, за исключением двух самых близких подружек, о романе Джо. Она позволила родителям думать, что ее решение положить конец их браку было еще одним импульсивным, эгоистичным поступком с ее стороны. Джо умолял ее не отравлять правдой их чувства к нему.

Она посмотрела вверх, на потолок.

— Я поверить не могу, что так много вам рассказываю, — сказала она.

— Вы не обязаны это делать.

— Я хочу.

И она рассказала ему о своей беременности в школе и о вынужденном браке с Джо, о путешествии на байдарках и о мертвом мальчике, который родился у нее.

— Ладно, — сказал он. — Ну, проявили вы некоторую недальновидность, когда вам было восемнадцать. Так большинству детей присуща эта недальновидность! И вы все еще вините себя за это,

все эти годы?

— Вы всегда и всех так поддерживаете? — спросила она.

— Только тех, кто этого заслуживает, — возразил он.

Ее взгляд привлекло что-то происходящее на подъездной дороге, возле особняка. Она встала и сквозь голые деревья увидела, как машина ее отца заехала в гараж.

— Мои родители вернулись домой, — сообщила она.

Лукас тоже поднялся.

— Тогда мне лучше вернуться к работе, — сказал он. — Завтра я вставлю стекло в вашу дверь.

Она поняла, что не хочет, чтобы он уходил, но она также не хотела, чтобы родители обнаружили его здесь.

— Спасибо за помощь и за то, что выслушали меня. И за поддержку, — сказала она, провожая его до двери. Она посмотрела в сторону коридора, ведущего в комнату Софи. — Впрочем, я, к сожалению, не верю в чудеса.

Он сделал шаг на крыльцо, затем повернулся, чтобы взглянуть на нее, на его лице была легкая улыбка.

— Я говорю не о религиозных чудесах, — сказал он. — Я не говорю о знаке с небес. Я говорю о чудесах, создаваемых руками человека. Я считаю, люди могут сделать все, к чему прилагают усилия, и где-то прямо сейчас какой-то ученый пытается придумать способ помочь Софи и другим таким же детям, как она. И возможно, у него — или у нее — это получится. Все, о чем я хочу сказать, — это что вам нужно быть открытой для такой возможности. Не переставайте надеяться.

Она кивнула.

— Я постараюсь, — пообещала она. — Спасибо.

Она смотрела, как он взял ведро и пошел к особняку, где включил воду и открыл шланг. Затем она пошла в комнату Софи, проверить, как она там. Софи по-прежнему крепко спала, и Жаннин наблюдала за ней несколько минут, чтобы убедиться, что она дышит. Как часто она делала это в последние дни! Каждую ночь она по нескольку раз вставала, просто чтобы убедиться, что Софи все еще с ней.

Вернувшись в гостиную, она свернулась калачиком в уголке дивана, повернувшись так, чтобы смотреть в окно. Она наблюдала, как Лукас заворачивал один из кустов возле дороги в джутовую мешочную ткань. Он выглядел таким же, как обычно с этого расстояния, однако теперь она смотрела на него другими глазами.

Ее колени были прижаты к груди, и желание, которое это простое ощущение разбудило в ней, застало ее врасплох. Она уже давно отказалась от сексуальной части себя. Так много времени прошло с тех пор, как она чувствовала сексуальное влечение к мужчине, что она убедила себя, что не хочет этого вовсе, не нуждается в этом. Она жила эти последние три года ради Софи. Ее тело было не чем иным, как инструментом, чтобы заботиться о дочке.

И вдруг сейчас, почти виновато, она почувствовала, как жизнь возвращается в это механическое тело. Она представила Лукаса тут, на диване, рядом с собой, с улыбкой в бледных глазах, согревающей ее. Он целовал бы ее, обнимал. Он положил бы ее на диван и сам бы лег рядом с ней, прикасаясь к ней нежно, так, как он прикасался совсем недавно к ее руке. Фантазия была бурной и незванной, а оттого восхитительной, и она поразила ее, когда вдруг дошла до ее сознания. Она ведь больше не была фантазером — мечты лишь мешали справляться с реальностью.