Рабочие люди

Помозов Юрий Фомич

Неколебимо было мужество Сталинграда! Люди здесь врастали в камень и сами становились плотью города. Они были даже тверже камня, потому что камень все-таки рассыпался в прах от снарядных разрывов и смешивался с дымом пожарищ, а люди, казалось бы уже убитые, вновь поднимались из-под руин и опять шли в бой. И устрашенная смерть отступала перед ними…

Потерял Прохор Жарков счет времени, не отличал он уже полночь от полудня, потому что мрак ночной, кромешный, добела выгорал от сплошных огнистых вспышек и разрывов, а светлынь дневная меркла в дыму пожарищ, в летящих к солнцу облаках кирпичной пыли. Все дни будто слились в один нескончаемый пылающий рокочущий день. Ни на час не смолкал гул смертного побоища в районе вокзала. Без роздыха, исступленно и дерзко сражался 1-й батальон гвардейцев славной родимцевской дивизии. Но иссякали сухари в вещмешках и патроны в кожаных подсумках, а с ними испарялись

и силы ратные. Гибли боевые товарищи, обнявшись в последний час с верным своим «станкачом», с неразлучным автоматом, и рухнувшие стены засыпали их братские могилы. А подмоги не было… да и не могло быть! Немцы уже прорывались к Волге, и чуял Прохор: не пробиться к своим, все тесней, удушливей петля вражеского окружения, но, чтобы подбодрить и себя, и новых дружков-гвардейцев, твердил, что — нет, не в окружении они, а держат круговую оборону!..

Страшен и грозен был сейчас Прохор Жарков. Чернущие цыганистые глаза его то ли выцвели от бессонья, то ли выгорели от близких ослепляющих разрывов мин и снарядов — стали блеклыми, зато все лицо закоптилось в пороховом дыму, даже зубы почернели и уже не взблескивали свежо, по-молодому, когда он поливал супостатов, не хуже чем свинцом, отборной матерщиной. И одна у него была думка: как можно больше убить немцев, прежде чем тебя самого убьют. И поэтому Прохор ловчился, выхитрялся. Он выдолбил в кирпичных завалах нору-укрытие; он сложил на месте былой стены новую, из уцелевших кирпичей, с амбразурой; он запасся по-хозяйски всевозможным оружием — прощальным даром погибших товарищей. И как только видел, как немцы гуськом перебегали железнодорожное полотно, он бил по ним из «станкача», а коли пулемет, накалившись докрасна, задыхался и сипел — пускал в ход автомат. Если же немцы, самые увертливые, достигали-таки обломков вокзальных стен, Прохор брался за ручной пулемет и расстреливал фашистов в упор, а когда они будто привидения начинали мельтешить вблизи — кидался врукопашную.

— Добре, добре, хлопчик! — говорил Драган, командир первой роты. — Хоть ты и не нашего полка, но дерешься по-гвардейски. Иди-ка передохни в подвал, да заодно раны обмой. Ну, а я тут за тебя подозорю.

— Раны мои пустяковые: от кирпичных осколков, — отвечал Прохор. — И отлучаться мне нипочем нельзя. Того и жди, немец подтянет танки и пойдет на решительный приступ. Значит, тогда пускай в дело бронебойку, а она, родимая, никому другому в руки не дается, только одного меня слушается.

Бронебойщик не обманулся в своем тревожном ожидании. Из-за углового дома, оттуда, где, по словам разведчиков, ютился гвоздильный склад, кучно выползли на привокзальную площадь крестом меченные танки и здесь, на просторе, стали разворачиваться, шаркая гусеницами, высекая искры из булыжника. И когда они развернулись и пошли враскидку, цепью, Прохор насчитал четырнадцать машин, за которыми бежали автоматчики в серых касках.

Такого еще не случалось за все пять суток боев! Уже с тыла хотели враги вломиться в вокзал. Танки в упор расстреливали уцелевшие стены. Снаряды проносились над головой со свистящим шелестом — и все ниже, ниже. Прохор поневоле залег по-охотничьи, притаился за бетонным обломком, точно за кустом, а сам между тем выжидающе приглядывался к танкам. Он вдруг заметил, что самая крайняя в цепи машина начала забирать левее, в сторону северного флигеля вокзала. «Ага, на ловца и зверь бежит!» — усмехнулся он и сейчас же установил бронебойку между бетонных зазубрин. Но, хладнокровный, он не спешил. Он ждал, когда танк настолько приблизится, что станет различимой смотровая щель. И как только мушка ружья нащупала ее — указательный палец спустил мощный курок… Танк загорелся; в его стальной утробе стали звонко, трескуче рваться снаряды…

«Эх, подбить бы еще две машины, а потом и помереть не грех!» — загадал Прохор, уповая, как и всякий русский, немного суеверный человек, на то, что бог троицу любит. Да вот незадача! Среди развалин южного вокзального флигеля окопались бронебойщики пятой роты 2-го батальона. Они-то, наторелые воины, и подожгли восемь танков, а остальные повернули обратно.

В полдень к Прохору подполз старший лейтенант Драган, сказал:

— Пойдешь с нами сегодня в атаку. Есть приказ нового комбата Федосеева: вышибить немцев из гвоздильного склада, чтоб они, злыдни треклятые, не лезли к нам с тыла, чтоб сами удар в спину получили.

И когда отчаянные пластуны-разведчики, подкравшись к гвоздильному складу, запалили почти под носом у немцев дымовые шашки, — первая рота Драгана ворвалась в ворота. Однако сил ратных хватило на захват лишь одного складского помещения, а в соседнем, за толстой кирпичной стеной, засели враги, так что жди теперь от них любой отчаянной вылазки.

Все же, хоть и не сполна, первая рота выполнила боевую задачу: она и с тыла прикрыла защитников вокзала, да и к себе притянула множество вражьих сил. Отныне еще сильнее разгорелся бой. Разозленные фашисты теперь с трех

сторон шли на гвардейцев, а с четвертой, там, где глухая кирпичная стена, повели подкоп. И как услыхал Прохор, приложившись ухом к камню, долбящую стукотню ломов, так подумалось ему в смятении: надо, надо, покуда не грянула беда-проруха, идти на прорыв! Но Драган велел держаться до последнего патрона, до последнего дыхания, ибо прорыв, как там ни рассуждай, означал спасение самих себя и невыполнение долга перед товарищами — защитниками вокзала.

Нет, нужно было стоять насмерть! И пусть легчали патронные подсумки, пусть из простреленных водопроводных труб лишь по капле сочилась в солдатские котелки ржавая вода и мучила лютая жажда — дух гвардейцев побеждал телесные страдания. Даже когда рухнула подорванная стена и полетели с тыла вражьи гранаты — не отшатнулись герои…

Почти двое суток сражались гвардейцы в складском помещении. Много среди них было раненых, еще больше убитых. А на третьи сутки, на рассвете, подтянули фашисты резервы и пошли лавиной на горстку бесстрашных защитников. Держаться стало невмоготу. И тогда старший лейтенант Драган кликнул везучего, провористого Прохора и послал его за помощью к комбату Федосееву. Пополз Прохор через площадь под свинцовым ливнем и вскоре достиг разбитого фонтана, того самого срединного местечка, где хороводили гипсовые фигурки пионеров; а уж отсюда, как только замахнуло чадом-копотью, кинулся он к вокзалу, крикнул зазывно, под взвизги пуль: «Выручай, братва, драганцев!» И Федосеев, раненый комбат, направил подспорье-подкрепление — Третью стрелковую роту во главе с младшим лейтенантом Колегановым. Но хоть и пробилась рота к складу сквозь сплошной заслон из свинца, да осталось в живых всего двадцать бойцов, не считая Прохора, провожатого.

Тем часом приспело новое лихое испытание. Налетели на вокзал вражьи пикировщики, стали бомбить, и все, что еще держалось за землю, спеклось с ней, — взвилось в вихрях огня, пыли и дыма на воздух. А затем загремели со всех сторон тяжелые гаубицы; а затем отовсюду выползли танки; а затем появились автоматчики в серо-зеленых лягушечьих шинелях…

В клочья был разодран, распылен геройский 1-й батальон. Немногим бойцам удалось приползти с вокзала в складское помещение к Драгану… чтобы тут же умереть на руках верных товарищей. А вскоре пробрался сюда вестовой из штаба батальона. Он рассказал: комбат Федосеев с группой бойцов отсечен в районе универмага, его нужно вызволять из западни. Однако не удалось пробиться к комбату, хоть и выслал Драган на выручку отборных солдат. Только и высмотрели они издалека, из укрытий, как, вскинув знамя над головой, пошел раненый безоружный комбат Федосеев в последнюю свою атаку и как вдруг упал, подсеченный…

Тогда Драган принял командование над разбитым батальоном, над остатками подразделений, которые сгущались на гвоздильном складе — единственном пристанище. Однако теперь, после взятия вокзала, враг атаковал уже целеустремленно. Куда ни глянет Прохор — везде лежат гвардейцы-богатыри: иные уже захолодавшие, бездыханные, а иные еще дышат, выкликают из последних сил предсмертное свое заклинание: «Там, в подсумке, патроны остались!»

С каждым часом редели боевые порядки гвардейцев. Того и гляди, враг размоет оборону, расшвыряет всех и начнет истреблять поодиночке. Да был прозорлив и находчив командир Драган! Приказал он бойцам отступить — но лишь для того, чтобы сузить ширину обороны и тем самым уплотнить до крепости ядра. Теперь врагу уже труднее было выискивать брешь-лазейку; зато сам отряд Драгана, спрессованный, приобрел пробивную мощь. И когда враг вконец притиснул, гвардейцы вырвались из окружения и начали отходить к Волге…

Драган решил закрепиться на одном месте, неподалеку от реки. Приказал он занять угловой трехэтажный дом на перекрестке двух улиц — Краснопитерской и Комсомольской. Потому что видимость отсюда была хорошей, да и все подступы простреливались. Только требовалось забаррикадировать входы-выходы, приспособить под амбразуры окна и проломы — и будет дом неподступной крепостью, а сорок оставшихся в живых бойцов — его гарнизоном!

Благо выдалось затишье, Драган обежал весь дом, на диво целехонький, разве что без дверей и окон. Распорядился он тотчас же направить две группы бойцов, по шесть человек в каждой, на третий этаж и на чердак, чтобы там разобрать кирпичный простенок и вдосталь наготовить камня и балок для сброса — на случай, если фашисты подступят вплотную. Позаботился он и о тяжелораненых: отвел для них глубокий подвал с бетонным сводом, где сразу же захлопотала санитарка Любаша Назаренко. А свой командный пункт разместил он в полуподвальчике с узенькими удобными оконцами, и здесь же установил станковый пулемет, который, однако, должен был молчать до самой решающей минуты: ведь осталась всего-навсего одна патронная лента — запас неприкосновенный!.. Кроме того, сюда, в полуподвальчик, снесли мешок обгоревшей ржи, и отныне сам командир раздавал в день на человека по три горстки мелкого и твердого, как дробь, зерна.