Рабочие люди

Помозов Юрий Фомич

— Сталь идет!.. Сталь идет!..

VI

На следующий день Жарков провожал американских гостей.

Над черными развалинами поднималось солнце, и его лучи заботливо

и нежно прикасались к каменным ранам.

Сенатор, стоя на вагонной ступеньке, глядя своими зоркими желтоватыми глазами сквозь дырявые стены развалин на Волгу, наветренную, дотемна синюю, говорил с печалью в голосе, — с той печалью, которая не может не отозваться волнением в другой душе:

— Боже, убереги на веки веков Америку от ужасов разрушения и мертвого хаоса! Пусть она никогда не будет во власти этой кричащей на весь мир каменной скорби: «Помни Сталинград, человечество!»

— Да, помни Сталинград, человечество, — задумчиво повторил Жарков. — Помни!

И после, когда он возвращался с вокзала в обком и ветер, тревожа прах бесчисленных рухнувших домов, нес в лицо кирпично-известковой пылью, те слова звучали в его сознании неумолчным гулом набата; они пробуждали давние, накипевшие думы и рождали новые, обостренные мысли…

Да, шла небывалая за всю историю нашей планеты война, и среди дыма и

грохота каждодневных титанических сражений еще трудно было уяснить потрясенному человечеству все величие этой победоносной Сталинградской битвы; но уже становилось ясно, что здесь, на Волге, схлестнулись в смертной схватке два мира, свет и мрак, жестокость и гуманизм — и устояло все светлое, разумное, человеческое, а звериное, рожденное ненасытной жаждой кровавой власти, рухнуло, отступило, как отступает ночь под напором утренних лучей солнца.

Так помни же Сталинград, человечество!

Помни, потому что, кроме памяти, людям свойственно и забвение, — и тогда вновь обрастает живым мясом скелет войны и, бренча железными костями, вскинув высоко над черепом заржавленный меч, надвигается на благодатные посевы жизни и вытаптывает их так, что ни одна травинка не может прорасти среди праха мирных сел и городов.

Помни же Сталинград, человечество!

В желанный час мира и тишины, в ликующем шествии к счастью и благоденствию, пусть этот город станет вечной и суровой памятью твоей, человечество!

1970–1980