Рабочие люди
Шрифт:
Жарков раздвинул ветки и выбрался к плотомойне.
— А ну-ка, бабоньки, — заговорил он с ходу, — показывайте, где ваш плавучий барак упрятан?
Женщины, как по команде, обернулись; по их лицам скользнуло выражение угрюмой настороженности.
— Али выселять нас приехал, товарищ секретарь? — вдруг спросила, поднявшись с вальком, скуластая, востроносая прачка. — Только мы от своих мужиков никуда не уйдем! Кто их обиходит, кроме нас?
— Верно, Марьюшка! — раздались голоса. — Пропадут они без нас!.. Никуда не уйдем!..
Признаться, Алексей не хотел сейчас заводить разговор об эвакуации,
— Да то нас не касается, родимец, — вступила прачка с седой непокрытой головой, голоногая, с синими вздутыми венами на толстых икрах. — Наши бабы краснооктябрьские и хлебушек пекут в заводской пекарне, и шпионов фашистских на заводе ловят.
— Нет, ты расскажи, Семеновна, как наши девки-комсомолки в гости к немцам хаживали, да как они об них сведения раздобыли самонужнейшие, — вставила женщина с яркими синими глазами и зло сжала губы.
— А как мы всей бабьей артелью по-бурлачьи тягаем ежи стальные к трамвайной остановке — это ведомо тебе, товарищ главный секретарь? — распаляясь, выкрикнула скуластая, востроносая Марьюшка, да еще вальком приударила по бедру: дескать, знай наших!
Возбуждение уже передалось всем женщинам. Они привскакивали, руками размахивали, и плот под ними качался и гнал мелкие, сердитые волнишки по застойной воде затона.
— Но поймите же вы, товарищи! — почти взмолился Алексей. — Есть директива Ставки Верховного главнокомандующего, а она обязывает в двухнедельный срок выселить все гражданское население в тыл, за двадцать пять километров от фронтовой полосы.
— То не про нас, — заявила прачка Семеновна и подбоченилась, голову седую непокрытую горделиво вскинула, взглядом медленным, величавым повела: ни дать ни взять повелительница острова! — То не про нас речь, — возвысила она голос. — Мы не отсиживаемся тут, как другие, а дело делаем. Мы, коли надо, ружья возьмем и вдарим по супостату похлеще вас, мужиков!
— Верно, Семеновна! — вразнобой заголосили прачки. — Завод — наша кровиночка!.. Спокон веку он был кормильцем нашим!.. От него жизнь сытую наживали!.. Так неужто его в обиду дадим, бабоньки?.. Нет, не дадим!.. Здесь родились, здесь и помирать будем!..
Почудилось вдруг Жаркову, будто не валек сжимала востроносая Марья — гранату. И подумал он, что все это бабье строптивое воинство живет верой в победный исход Сталинградской битвы, что выселить женщин с острова — значит, разрушить ту глубинную народную веру.
Баржа, эта почтенная развалина времен бурлачьих, пряталась под навесистыми осокорями.
По гибкому, как хлыстик, трапу Алексей легко вбежал на корму, затем спустился в трюм, в сырой полумрак. И сразу показалось, будто он очутился в перенаселенной коммунальной квартире. Остро пахло подгоревшим луком и кислыми пеленками; за фанерными перегородками и ситцевыми занавесками шипели примуса, плакал ребенок и кто-то храпел; по настланным мосткам сновали женщины в фартуках и мужчины с патронными
— Алексей Савельич! — внезапно окликнул его кроткий и ласковый голос. — Какими судьбами?..
Дневной свет струился сверху, из трюмного отверстия, и Жарков разглядел лицо Варвары с усталыми тенями под блесткими глазами, ее большую грудь и выпукло-твердый живот.
— Брата небось собрались проведать? — журчал в полумраке ручьисто-ласковый голос. — Так он, Проша, тут отлеживается… Недавно еще ходил на мартены, новичков обучал стрельбе из бронебойки — все, кажись, ничего, а третьего дня занедужил и слег, сердешный.
Варвара раздернула ситцевую занавеску, и Жарков очутился в довольно мрачноватой каморке, хотя в дощатом борту и было прорублено оконце. Здесь на топчане лежал Прохор — седой, как старик, худущий донельзя, с обтаявшим восковым лицом, весь в бинтах, но спокойный и, кажется, примиренный с судьбой, точно перенявший от жены, прозванной Варварой-великомученицей, кроткую терпеливость в страдании.
— A-а, брательник! — свистящим голосом произнес Прохор, и его глаза, лучисто-горячечные, в глубине размягченные, опахнули Алексея теплом и нежностью. — А меня вот свернуло… Думал не сегодня-завтра к Родимцеву податься, ан тут плечо стало лубенеть, шею начало сламывать, так что и голова не держится. Опять же грудь печет, в горле сухота… Да только она, Варварушка, выходит меня, не сомневайся! Она за мной, как за малым ребенком, присматривает. Она у меня такая…
Прохор осекся и перевел свои лучистые глаза на жену. И почудилось Алексею, будто в горниле войны повыжгло из грешной плоти брата все дремуче-мужицкое, похабное; и был он теперь насквозь видим чужому глазу и не стыдился своей душевной обнаженности.
«Да, иными стали наши люди, хлебнув горя горького! — задумался Алексей. — Все мелочное, самолюбивое, наносное, все то, что подчас мешало согласию и братству наших людей в мирное время, теперь утратило всякое право на существование. Люди стали душевнее, ближе друг к другу. Личные их интересы отступили перед общностью чувств и мыслей народа. Отныне каждая человеческая жизнь лишь в том случае обретает смысл, если каждый сознает себя частицей целого. И в этой слитности и нравственной чистоте — залог нашей непобедимости!»
На барже находилось с полсотни бойцов из рабочего отряда, в их числе и сам командир Рожков. После ночного патрулирования многие бойцы отсыпались на семейных перинах, вывезенных на остров из разбитых и сгоревших заводских поселков; иные же просто явились на часок, другой, чтобы сменить белье, побриться и вообще привести себя в божеский вид после многодневного житья-бытья в подвале центральной заводской лаборатории, где размещался штаб отряда.
Вместе с Рожковым Алексей Жарков отобрал из группы бойцов коренных слесарей-сборщиков. Их набралось около двадцати человек тут же, на барже, а кроме того, конечно, их еще больше было на территории завода. И Алексей решил без промешки отправиться с теми, кто находился под рукой, на Тракторный и одновременно приказал Рожкову прислать к вечеру остальных слесарей прямо в сборочный цех, да притом не с пустыми руками — с набором необходимого инструмента, с винтовками и патронами про запас.