Рабочие люди
Шрифт:
Лишь только острый слух мог различить в непрерывном победном громе резкие и как бы дребезжащие выстрелы пушек, глуховатое уханье гаубиц и торопливое покрякивание минометов. По расчетам, каждую минуту производилось до двух тысяч выстрелов. Это означало, что свинцовый ливень безостановочно кромсает и размывает вражеские высоты. Однако Жарков стал примечать, как тот смертельный ливень, подвластный человеческой воле, мало-помалу скатывался туда, в глубь вражеской обороны, за высоты, и как на фоне багровых всплесков все отчетливее прочерчивались сквозь пороховой дым обугленные холмы — мертвые и тихие, без единой ответной вспышки…
Да, началось! Сталинград переходил в наступление! И только об одном сейчас жалел Алексей Жарков — о том, что мать и отец не дожили до этого великого
Еще не отгремели за высотами, не отсверкали последние разрывы, а из траншей и окопов, как бы под давлением собственной неукротимой силы, выхлестнули пехотинцы и устремились с перекатно-прибойным «ура» прямо в угарно-кисловатый дым взрывчатки.
Этот человеческий порыв был так стремителен, что танки, вынырнувшие из камышовых зарослей и балок-укрытий, кинулись вдогон на полном ходу, с предельным завыванием хорошо прогретых моторов.
Во время артподготовки на НП прибыл генерал-майор Вольский, командир 4-го механизированного корпуса, человек рослый, статный, несмотря на мешковатый полушубок, державшийся замкнуто, даже как-то высокомерно. И Жарков, который обычно умел подавлять в себе чувства симпатии или антипатии к человеку ради беспристрастного суждения о нем, ощутил к Вольскому откровенную неприязнь. Все ему в нем не нравилось: и острый кадык, проступавший из барашкового воротника, и подергивающееся левое веко, и та властная нетерпеливость, с какой он вдруг приник к стереотрубе. А не нравились Жаркову эти черты в генерале только потому, что он еще прежде успел проникнуться неприязнью к его внутренним качествам, которые особенно невыгодно проявились в паническом письме к Верховному Главнокомандующему. Да и как можно было примирить безверие генерала-одиночки с общей верой в успех контрнаступления! Как вообще можно было ему доверять, тем более что 4-й механизированный корпус шел первым на соединение с войсками Юго-Западного фронта! Уж не излишняя ли терпимость была тут проявлена?..
К 10 часам туман, а с ним заодно и пороховой чад стало разгонять ветром, подувшим из степи. Теперь в бинокль особенно четко просматривались черные, прикопченные холмы, и среди них высота «87», главенствующая и, пожалуй, самая безмолвная, потому что бой шел уже западнее ее, в глубине обороны румын, где действовали войска 126-й стрелковой дивизии, при поддержке 158-го танкового полка. В то же время, южнее высоты «87», среди дымящихся развалин хутора Захарова, вели бой части 302-й стрелковой дивизии. Там раздавались резкие и сухие, как выстрелы детских хлопушек, разрывы гранат, автоматные очереди и, наконец, первые залпы вражеских пушек; оттуда же замахивало дымом наших подбитых танков.
Похоже было, что оборона румын начала оживать.
— А не пора ли, Василий Тимофеевич, — обратился Труфанов к Вольскому, приникшему к стереотрубе, — не пора ли вашему корпусу начинать движение вперед? Тем более что намеченный рубеж для его ввода в прорыв достигнут.
Вольский резко вскинул плечи, отчего край полушубка высоко вздернулся, открыв голенастые ноги, однако никаких слов после этого жеста не последовало, к возмущению Жаркова.
— Вы, Василий Тимофеевич, — сказал он прямо в его спину, — кажется, еще недостаточно изучили поле боя. А может быть, просто колеблетесь, верные старой привычке?
После этих хлестких слов нельзя было не обернуться — и Вольский обернулся резко, круто. Жарков совсем близко увидел узкое лицо с пятнистым румянцем на щеках, с прищуренными глазами, причем левый из-за того, что веко судорожно подергивалось, все время приоткрывался, обнажая кровянившийся в уголке белок.
— Меня, товарищ член Военного совета, — сдерживаясь, четко и раздельно выговаривал он, — затем, между прочим, оставили командовать корпусом, чтобы я наживал новые привычки.
— В таком случае поторопитесь их наживать, — посоветовал Жарков.
— Да, медлить нечего, — вмешался Попов. — Пора вводить корпус! Пора подавать танкистам радиосигнал «Вперед!».
И тут случилось то, чего многие на наблюдательном пункте не ожидали, но что Жаркову, ощущавшему к генералу Вольскому осознанную, все нараставшую неприязнь, вовсе не
Прошло еще полчаса. Гул сражения уже откатился далеко за высоты. Мимо НП с фронта в тыл шли автомашины с ранеными и просто порожние — за снарядами; тут же, по обочинам, брели сгорбленные румынские солдаты в высоких бараньих папахах, в коротких шинелях горчичного цвета. А навстречу пленным тянулись походные кухни и, переваливаясь с боку на бок по-гусиному, ползли по песку, смешанному со снегом, осадистые грузовики с красными предостерегающими флажками.
Не только по боевым донесениям, но и глядя на это встречное движение победителей и побежденных, можно было судить об успехе наступления. Однако для развития его вширь и вглубь требовался срочный ввод механизированных бригад, а их-то по-прежнему не было. И Попов решил выехать на «место бедствия», как он назвал исходный район сосредоточения корпуса Вольского.
Лишь только во второй половине дня механизированные бригады, да и то далеко не все, были введены в прорыв. Командующий фронтом Еременко, позвонивший по телефону ВЧ, выразил Попову и Труфанову свое недовольство крайне нерасторопными действиями подвижного корпуса и попутно упрекнул в промешке кавалеристов генерала Шапкина, которые также своевременно не вышли на исходные рубежи, хотя вина тут ложилась опять же на Вольского: тылы его войск буквально забили все дороги и не дали «протолкнуть» конницу ближе к фронту. Чувство неприязни к Вольскому, которое испытывал Жарков, теперь явно перерастало в полное недоверие к нему, и было уже непонятно, как Верховный Главнокомандующий мог оставить на посту генерала, усомнившегося в успехе наступления.
На наблюдательный пункт непрерывно поступали боевые сводки. К утру следующего дня стало совершенно бесспорным, что войска 51-й армии, прорвав вражескую оборону на всех намеченных направлениях, вырвались на оперативный простор. Особенно отличился, к удивлению и, конечно, к радости Жаркова, механизированный корпус генерал-майора танковых войск Вольского. Еще глубокой ночью бригадой корпуса было занято Плодовитое — первый населенный пункт в глубине обороны 4-й румынской армии, а на рассвете 21 ноября танковое подразделение управления корпуса нанесло неожиданный прострельный удар по станции Абганерово, которая вскоре была передана подошедшим передовым частям 4-го кавалерийского корпуса генерал-майора Шапкина. Почти в то же время танкисты Вольского с коротким, но ожесточенным боем ворвались на станцию Тингута и перерезали на участке Абганерово — Тингута железную дорогу, снабжавшую боеприпасами и вооружением сталинградскую группировку врага. Теперь 6-я армия Паулюса и значительная часть сил 4-й танковой армии Гота оказались отрезанными от находившихся в калмыцких степях румынских войск. Был захвачен район, весьма удобный для нанесения удара на Калач. Поэтому механизированный корпус Вольского, продолжая развивать наступление на северо-запад, утром же 21 ноября атаковал поселок Верхне-Царицынский, где обосновался штаб 4-й танковой армии Гота.