Рабочие люди
Шрифт:
— Что произошло, Николай Иванович?
Труфанов положил на место запотевшую трубку — и вдруг глаза его вспыхнули.
— Свершилось! — выкрикнул он. — Звонил Еременко. Он сообщает, что войска Юго-Западного фронта прорвали оборону противника и на отдельных направлениях продвинулись до тридцати пяти километров. Теперь дело — за нами!
Приютна, весела землянка, обшитая свежими ольховыми досками, наполненная зыбуче-мягким, убаюкивающим теплом раскаленной железной печурки, быстрыми отсветами огня, рассыпчато-звонким потреском поленьев, да к тому же озвученная богатырским, с раскатцем, храпом досмерти усталого Овсянкина! Покоен топчан, мягка пуховая подушка, в которой плавно тонет тяжелая голова! А все же не спится Алексею Жаркову, как не спится сейчас, перед решающим
«Что-то сулит нам грядущий день?.. Вся операция, кажется, продумана до мельчайших деталей, но разве ж не может произойти что-то непредвиденное, случайное? Ведь враг опытен, коварен. Хмель былых побед еще туманит его голову. Немецкий солдат отлично знает свое дело, он упорен, самоуверен и дисциплинирован. Все офицеры вермахта обучены современным способам организации как наступательных, так и оборонительных действий. Командно-штабные инстанции вермахта широко используют радиосредства для управления войсками, и тут нам, конечно, есть чему поучиться. Гитлеровские генералы добились почти совершенного взаимодействия всех родов войск, особенно танков и авиации…»
Огонь в печурке мало-помалу угасал. И, словно бы испугавшись мрака, способного лишь усилить чувство тревожной напряженности, Алексей вскочил с топчана и подбросил в печурку несколько поленьев. Огонь тотчас же взыграл, вытяжная труба загудела сытно, утробно. «Что и говорить, немцы — природные вояки! С детства они воспитывались на магических словах: Клаузевиц — Шлиффен. И все-таки вся военно-политическая стратегия германского фашизма оказалась глубоко ошибочной, попросту недальновидной. Даже при учете резервов сателлитов у гитлеровцев не хватало сил вести стратегические операции сразу на трех главных направлениях, что было заметно уже в начале войны. И вот результаты: под Москвой и Ленинградом они получили по зубам, на юге их наступление захлебнулось… Да, да, захлебнулось! Это уже очевидно. Боевая инициатива выскальзывает из рук немцев, будто кусочек льда из горячей ладони, и сколько ни старайся удержать — вся каплями изойдет между пальцев. Враг, судя по всему, прозевал сосредоточение наших ударных группировок на Юго-Западном и Донском фронтах. То же произошло и тут, на Сталинградском фронте. Иначе, спрашивается, зачем ему надо было еще недавно, одиннадцатого ноября, начинать свое новое отчаянное наступление в Заводском районе города?.. Правда, он в третий раз рассек армию Чуйкова. Но одновременно он еще глубже забрался в тот каменный мешок, из которого ему не будет выхода. Да, не будет! Хотя для этого, конечно, еще потребуется завязать мешок мертвым узлом там, у Калача, в районе соединения двух наших фронтов».
Быстро прогорели поленья. Опять сделалось мрачновато в землянке, да и мысли Жаркова, еще недавно радужные, стали точно выцветать.
«Легко говорить: „завязать мертвым узлом!“ Ведь для окружения многотысячной группировки немцев нужна буквально филигранная отделка во взаимодействии фронтов и, главное, нужен тончайший математический расчет при их соединении в один и тот же день. Тут должно проявиться многое: и стратегическое и оперативное мастерство наших военачальников, и возросшая мощь всей Красной Армии, и организаторская роль партии, и смычка тыла и фронта… Короче говоря, вся военная и морально-политическая сила нашего государства держит сейчас испытание. Или мы сомнем и уничтожим противника под Сталинградом, или снова — затяжная оборона, неизвестность…»
Не было больше поленьев, чтобы взбодрить угасающее пламя. И сразу навалилась душная, плотная тьма, сошлась у печной светящейся дверцы; а вместе с тьмой нахлынули новые тревожные мысли, почти невыносимые в одиночестве. И потянуло Алексея Жаркова «на люди» — потянуло, как и прежде, в трудные минуты жизни.
В воздухе морозная стынь, шорох снеговой крупки…
Наверно, для того, чтобы не встревожить неприятеля затаенной тишиной предгрозовья, ведут пристрелку одиночные орудия — гулко, солидно ухают со стороны Волги. Слышно шелестящее чирканье снарядов над головой — словно там разрывают чем-то острым туго натянутую ткань, затем видны в степи разлетные вспышки и багрово озаренные
Передний край! Граница жизни и смерти, надежд и разочарований, веры и тяжких сомнений…
Алексей медленно, среди мохнато раздутых, потрескивающих огоньков солдатских цигарок и «козьих ножек», продвигается по траншее… Не спят бойцы. То там, то здесь, ради лишней проверки готовности, пощелкивают затворы винтовок и автоматов, коротко позвякивают загоняемые в стволы патроны…
Неподалеку от землянки, видать, набитой до отказа, сидят на патронных ящиках и просто на корточках бессонные солдаты. Над ними камышовый навес, поэтому лица трудно разглядеть; но прислушаешься к веселому, спорому говорку — и, пожалуй, представишь не только обличье, а и характер каждого собеседника.
— Нет, не скажи, Обозков! Обмундировку ловкую выдали, капитальную. Порты эва какие толстенные, стеганые! Их, почитай, и осколок не продырявит… Опять же и рукавицы знатные: на кроличьем меху!
— Значит, ты валяй-шпарь до самого Берлина!
— А что? Вот перебазирую звездочку с пилотки на ушанку и потопаю в гости к доктору Геббельсу. Приду и, перво-наперво, задам ему со всей вежливостью деликатный вопросик: «Это что ж ты, сучий гад, брехун кобелиный, пишешь в своих листовках-подтирках, будто Сталинград взят и Чуйков в Волге потоплен?» Ну, Геббельс, понятно, заскулит, в ногах станет валяться. А я его в охапку да на берег Одера: дескать, ты хотел меня в Волге потопить, так я тебе здесь буль-буль устрою!
— Подходяще задумано. Да только не слишком ли ты, Вася-Василек, хочешь скоренько в Берлин? До него еще топать да топать! Так что ты прежде подкрепись, брюхо набей по уставу. В бою-то не до еды будет.
— А в меня, ребятушки-солдатушки, никакой харч сейчас не полезет, окромя разве горилки. Потому как я сейчас очень разволнованный и удивленный: ведь вот, поди ж ты, только вчера еще стоял в обороне, зубы стиснувши, и себе втолковывал: «Ни шагу назад, Василий! Ни шагу!» А сегодня, глянь, уже полный переворот в моей боевой сознательности: «Вперед, Василий! Только вперед!»
— И пойдем вперед — не удержишь!. Во весь мах, по-волжски, вдарим что по немцу, что по румыну!
— Смотри только не окочурься, Обозков, как давеча-то!.. А дело, значит, такое приключилось: оробели минометчики перед миной, да и то не немецкой, а своей. Застряла она, вишь ты, в стволе, не разорвалась. Ну, надо ее вытаскивать! Снял я, перво-наперво, ствол с опорной плиты и кликнул Обозкова подсобить. Да он, детинушка, ничком лежит, один зад толстомясый выставил по-страусиному. И все хлопцы рядком улеглись, как покойнички, и пялят на меня глаза… Прямо смех и грех! А ведь, кажись, не из робких: фашистов нипочем не боятся. Тут же — на тебе! — испужались своей мины. Не дышат, не ворохнутся, лишь зубами азбуку Морзе выстукивают. Вроде как помощь требуют… Да и как им, сердешным, не помочь! Ведь сплошная конфузия получается, одна срамота! Не ровен час, подвернется какой-нибудь языкастый солдатик, обесславит на весь полк. И вот растопырил я, перво-наперво, свою шинель навроде бабьего подола, затем наклонил ствол, и тогда мина-голубушка выскользнула тихонечко прямо ко мне на коленочки и лежит, будто рыбина какая изловленная. А Обозков видит, что беда миновала, — сразу вскочил, усы свои рыжие подкручивает… Герой, ну прямо герой!
Грянул разудалый, от души, но вынужденно глуховатый здесь, на передовой, солдатский смех: весь как бы ушел в подставленные ко рту дюжие кулаки и рукава шинелей. Посмеялся и Жарков, радуясь искренней веселости солдат, подумал: «Да с таким настроением хоть сейчас в бой!»
В самой ближней от нейтральной полосы траншее, куда вел довольно изломистый, высотой в два метра, ход сообщения, Жарков встретил среди автоматчиков артиллерийского капитана, хотел было спросить, каким образом он попал в группу боевого охранения. Но тут раздалось лязганье не то сдвинутых касок, не то столкнувшихся саперных лопат, и почти в тот же миг Жарков увидел несколько мешковатых, в снегу, фигур, которые круто перевалили через бруствер.