Пятьдесят девственниц
Шрифт:
— О, Боги, за что мне это, за что! — со слезами на глазах запричитала она, но тут я, окончательно потерял терпение, приказал подогреть вина и, в ожидании оного, завалился на кровать прямо в башмаках.
В таком положении и застала меня супруга, которой дочь со всей поспешностью стала на меня жаловаться, но матушка, совершенно неожиданно приняла мою сторону, повторив буквально мои слова, да еще от себя добавив:
— Тебя, видно, похоть гложет, коль тебе, как последней шлюхе, в каждом взгляде видится намек, а в каждом прикосновении —
Девица вновь зарыдала в голос, говоря о том сколь неразумно поступила Лу впустив меня в дом, матушка же отвечала ей дикими воплями. Определенно, моя жизнь превращалась в ад.
Смущала также необходимость исполнения супружеского долга. Толстые дряблые телеса Лу не вызывали во мне никакого желания, однако, учитывая это, во время последнего путешествия за свинцом, я прихватил с корабля кое-что из трав, используемых для приготовления эликсира. А именно, ту что должна была способствовать разжиганию похоти.
Итак, покуда домочадцы, вовсю ругаясь, накрывали ужин, я загреб из кармана горсть означенной травы и принялся тайком жевать. То ли дозу я избрал слишком большую, то ли действие травы без эликсира должно было быть именно таким, но к концу ужина мне было уже совершенно все равно, как малышка Лу выглядит, а интересовало только то, как скоро и сколь глубоко я смогу в нее погрузиться. Возможно еще и от того, что вина за ужином, по случаю мнимого обогащения, мы с супругой принимали безмерно.
— Пойдем, дражайшая моя! — при первой же возможности вскочив из-за стола, я потащил малышку Лу к кровати, падчерица же моя, покраснев, как вареный омар, кинулась тушить лампы.
Насытив всевозможными способами Лу, да так, что она свалилась без сил и громко захрапела, я поднялся с постели и, как был совершенно наг, осушил еще несколько чаш вина, потом же, заслышав, как на кровати ворочается падчерица, поднялся и подошел к ней.
— Уйдите! — испуганным шепотом попросила она. — Уйдите сей же час, а то я закричу!
— Слушай, доченька, а как тебя, собственно, зовут? — поинтересовался я, совершенно не обращая внимания на угрозу. — Я же не знаю этого до сих пор.
— Зовут меня Орна и я дочь почтенного в этом городе человека, — ныне покойного — а не какого-то пиратского головореза! — тем же громким шепотом сказала падчерица. — Уйдите немедленно с моей кровати, если хотите, чтобы я сохранила к вам хоть толику уважения, которое должна испытывать к мужу моей матери!
Проклятая трава все еще будоражила мою похоть, но, по счастью, уже не слишком сильно, так что я смог сохранить здравость ума и, даже не делая попыток пристать к девице просто прилег на край ее постели.
— Ну, а за что тебе меня уважать? — спросил я, помимо воли задумавшись над тем, как, вообще, пришлось оказаться мне в подобной ситуации. — Я — пират? Пират. Развратник? Да знала бы ты, милая Орна… Ты говоришь, что я виновен в том, что прельстил твою мать серебром? Ах, глупая девочка, еще
— Оставьте же меня, оставьте! — в ужасе взмолилась она, когда я откинув в сторону ее покрывало и поспешно повернулась ко мне спиной.
— Ты, и впрямь, несносная девчонка, — прижавшись к ее заду, который отделяла от меня лишь тонкая сорочка, — посетовал я. — Завтра же тебя выпорю. И не вздумай орать, а то твоя мать проснется и вы будете ругаться до рассвета, а я, видят Боги, этого просто не вынесу.
— Ненавижу, — простонала Орна, когда я с удвоенной силой прижался к разделяющей наши тела сорочке. Удивительно, но именно это мгновение и оказалось самым приятным за всю ночь. Я имею в виду, что похоть моя, вместе с семенем, оставила меня окончательно.
— Сам себя ненавижу, — признался я, оставляя ее и возвращаясь на постель по прежнему храпящей супруги. — Сорочку обмой я ее слегка запачкал.
Уснул я после того мгновенно, а утром проснулся, опять-таки, от материных с дочкой пререканий.
— С тебя дуры убыло что ли? — кипятилась малышка Лу. — Ну, нажрался мужик. Они там — в море — по пол года баб не видят. Да он меня каждую ночь до полусмерти заезжает, я же терплю. Сама говоришь, под сорочку к тебе не лез. Оно и понятно, ты ему — дочка. А, если что-то потекло, так это со всяким бывает от долгого воздержания.
— О, Боги, ну почему первая же моя жена должна была непременно оказаться такой дурой? — мысленно воззвал я. В слух же, садясь на кровати и сладко зевнув произнес:
— Милая женушка, готов ли завтрак? Мне нужно поспешить в порт за серебром.
29
В этот день я совершил в порт и обратно бесчисленное число ходок и, после обеда, уже приступил к заполнению второго сундука.
— Бес В Ребро, продержись еще два дня, кроме сегодняшнего, — в одну из встреч попросила Быстрые Глазки, — утром третьего дня мы отплываем.
— О, Боги! — радостно воздел я руки к небесам. — Скорей бы в море!
Кроме того, она вручила мне кусок серебра из своей добычи, чем растрогала до слез.
— Разве мы больше не товарищи по гильдии и разве не должны помогать друг другу? — только и сказала рыжеволосая подруга в ответ на мои горячие благодарности. — Уж, если мы вырвались из замка Зубень вчетвером, то вчетвером должны и продолжать наш путь.
Когда я вернулся домой, юная падчерица мыла голову над большим медным тазом, скинув для верности сорочку, и, при виде меня, с визгом кинулась одеваться, что послужило поводом для очередной свары. Малышка Лу заталдычила, что Орна, де, сама меня совращает, беспрестанно привлекая к себе внимание. Падчерица же вновь разрыдалась, объясняя какой я мерзавец и говоря, что вот, мол, из-за моего имени Бес В Ребро, соседи уже окрестили мамашу Бесовкой, а скоро злые языки доберутся и до дочки.