Пятая камера

Ляшко Н

– Иная корова лучше тебя мычит.

– Привычка у мине такая, сызмалетотва я так,

– Ну, и отчаливай...

Поза-араста-али-и

Мохом, тра-аво-ою,

Где мы гуляли,

Милый, с тобою.

– Да мине б это... поговорить, спросить насчет молитвы насупротив суда, суд мине скоро, боязно...

– Перекрестись, долго подъезжать будешь?

– Мине б молитву. Целых пять рублей дам.

– Я не торговка.

– Кузька, валяй, игра будет!
– говорит Лотошник.

– Семь дашь?
– выпрямляется

Кузька.

Кривой тянется к простреленному уху.

– Ну, хочешь?
– торопит его Кузька.

– Да вить, как ослобонят ежели, так и больше дам.

– Э-э, хитрый какой! Ты со страху забудешь молитву, а я при чем?

– Ну, ладно, только по совести.

– А то как же? Эх, ты, старый драбадан!

Кузька ударяет Кривого по плечу и вскакивает:

– Ну, игроки, подваливай!

XI

– Смирно! Приготовь билеты!

Арестанты выстраиваются в шеренгу, разворачивают тюремные билеты и держат их перед собой. В камеру входят прокурор, начальник тюрьмы и ватага надзирателей.

Прокурор на ходу заглядывает в билеты и цедит:

– Заявления есть?

– Судили вот меня, - бормочет Клочков.

– Судили? Ну, и что же?

– Неправильность, обида...

– Надо было во-время обжаловать приговор.

– Чего жаловаться, раз не по закону?

– Судят только по закону.

– Где уж: взяли вот, заперли-и все.

Прокурор пожимает плечами:

– А что же еще?

– Дело б какое...

– Вот в арестантские роты отправим тебя, - улыбается начальник тюрьмы, - там тебе дадут дело. У нас дела нет.

– Да ведь народ портится, вот этак сидевши.

– Ты, старик, о себе заботься.

Дверь захлопывается.

– Ты, Клочков, ловко хотел загнуть ему, - раздумчиво говорит Кузька. Башка у тебя варит, только слабо ты говоришь. С ними надо лаять: трах-тарарах, чорт на горах! В уши чтоб ему, в уши. А ти: э-э, мэ-э, как теленок.

Я сказал бы ему, да надоело в карцере сидеть. Еще спрашивает: "А что же еще?"

– В царстве небесном, выходит, сидим. Нет, ты стой.

Взяли меня, ты садишь, так суди толком. Не корми меуя арестантскою ротой, раз закон при тебе. Я, может, лучше тебя, а ты меня вроде навоза топчешь...

– Стойте, а какой -вам тюрьмы надо?
– удивляется

Кузька.

– Издевки чтоб не было, чтоб при деле человек был...

– Дальше?

– Чего дальше? Да обнеси оградою землю сколько там верст, чего ее жалеть-то? Поле чтоб, сады, все чтоб, всякое майстерство. Превзойти чтоб можно было...

– Во-о, правильно! А тут нудят тебя...

– А еще что?

– И еще. Попал кто, с кем не бывает, сейчас сказать ему все, перевернуть его. Есть такие люди, что словами все с человеком могут сделать. Взвоешь, как скажут...

– Вот, и правильность чтоб. Человека к делу приспособлять и не рычать на него, как на собаку...

– Не тюрьму, выходит, вам надо, а училище?

–

А что ж? Вник бы во что человек, понятие взял...

– А как он понятия не захочет?

– Эва сказанул! Что он, враг себе?

Кузька тяжело вздыхает и машет рукой:

– Не враг, а только не будет этого! Видал, какой он, прокурор-то? Духами от него прет. По тюрьме с фасоном ходит, неправильность ищет, а как по правде, так ему наплевать на нас, хоть и живет он нами. Не будет нас, что он такое? Окурочник несчастный...

XII

Кривой покачивается и твердит заученную Кузькину молитву:

– "Лягу я, раб божий Яков, помолясь, встану благословясь, свежей росой умываюсь, престольным полотенцем утираюсь. Выйду из дверей в двери, из ворот в ворота, в чистое поле, к морю-окияну..."

По телу разливается слабость, в глазу рябит, но язык шевелится:

– "На море-окияне, на острове буяне белоручьевои камень лежит, а на камени том престол господний. Божья матерь со всей силой небесной велит мне, рабу божьему Якову, белого воску взять, как в путь сбираться, або в суд итти, або к князьям-боярам, або к православным хрестьянам... хрестьянам..."

Кривой запинается и холодеет: другим Кузька дает молитвы против суда, а сам получил четыре года арестантских рот, - но ему тут же вспоминается случай с Обрубком, и слова вновь толпятся на язык:

– На чем это я? На "хрестьянам"... "Становлюсь я на медную землю, закрываюсь чугунной крышкой и девятью дверями, запираюсь десятью замками, отсылаю ключи кит-рыбе. Никто не найдет, никто не возьмет. Тот найдет, кто окиян-море перейдет, песок пересчитает. Найти найдет, а взять не возьмет: встречь ему два колдуна, два еретика, две колдуницы, две еретицы-от всего защита: от черной немочи, от пречудной девицы, тоски и судейской напасти. Аминь".

Всю ночь Кривой то и дело вскакивает, прислушивается и глядит на лампу. Арестанты спят тревожно: одного заковывают во сне, другого ведут на суд, третьего душит похожими на свечки пальцами покойный грек.

Стучат зубы, вскидываются головы, блуждают глаза...

"А как осудят, что тогда?" Кривой бесшумно сползает с нар, тянется к иконе, глаза которой кто-то выковырял гвоздем, падает на колени и по-простецки доказывает богу, как тяжело ему в тюрьме, как мало у него сил, как жалеет он, что пошел на последнюю кражу.

В глубине двора всхлипывает звонок. Надзиратели топают в коридорах и ключами стучат в двери.

– Поднимайсь! Поднимайсь!

Арестанты выстраиваются на середине камеры, а после проверки спешат на коридор и гремят умывальниками.

От слабости и злых сонных голосов к горлу Кривого подкатывает удушье, в виски стучит. Оп бредет в угол, садится на пол и прижимается к стене.

– Ты, Яков, на меня не серчай, - говорит ему Клочков.

– Я ничего... скорей бы уж... Тошно мине...