Пятая камера
Шрифт:
– Студнев?
– Я самый, ваше благородие.
– Постарел. Видишь, до чего дела лошадиные довели тебя.
– Худо, что и говорить. Вот хоть бы столичко хорошего, - Кривой показывает следователю кончик мизинца, - а то ни-ни. А вить, запонапрасну я. Ну, хоть бы там что, не жалко б, а то вить...
– Ну, ну, поймали тебя, ранили...
Кривой таращит глаз:
– Ранили-и? Да это мало ли что? Это и вы, примерно, пойдете в проходку леском, а я в вас-бах!
– стало быть, и вор вы?
– И глаза вот у тебя
– Я и не говорю, что есть. Что правда, то правда:
калека я. Так за это и страдать должен? Ни свет, ни заря, а я в лесе. Гнался за лисой, а она, сами знаете, анафема, а тут еще туман был, я на колючку и напоролся.
– И ухом на колючку напоролся?
– улыбается следователь.
– Эта?
– оттопыривает Кривой простреленное ухо.
– Эта парнишкой еще. Ружье у мине было, чистая негодь, хоть кинь, а достатки наши на новое не тово. Я в зайца бац из него, а это самое, пистон куда вдевается, бап оттеда да прямо по уху мине, так кровь и потекла. Это что, все под богом...
– Конечно. Только доктор говорит, что ухо твое прозтрелено.
– Дохтур?
– возмущается Кривой.
– Да что они, вроде бога пли как? Сколько годов прошло, как тут узнать?
Это как же? Ножом откромсаете вы себе палец, а он будет говорить: не-ет, это топором сделано? Не верьте вы, ваше благородие.
– Как же не верить?
– А так. Я вам скажу. Я все знаю. Заболел раз сын у мине. Дохтур наш, Лексей Петрович, поглядел и отрезал: ну, Яков, крыш ему. Баба выть. Ну, а я, хоть и темный, думаю: нет, погоди. Беру сына да до бабки. И что ж вы думаете? И по ею пору живой. Вот, вить, а вы-дохтур.
Оно, слов нет, образованность ихняя капиталы зашибает им, а только это что ж? Выходит, он лучше мине знает, как и что я сделал?
Кривой глядит на мелькающие под руками следователя страницы "дела" и думает: "А ловко я ему загнул, я могу, даром, что мужик. Ты на испуг Якова не бери".
– Вот видишь, -говорит следователь, -темно в твоем деле. Делай, как хочешь, но я советую сознаться.
– Да, вить самый я безвинный. Темный, что и говорить, всякий обидит миня. Ослобоните, ваше благородие. Старый я.
Кривой глядит на следователя и подмигивает ему:
– Право. Медку бочоночек привезу вам, за-миллион верст, можно говорить, коней обойду, вот истинный бог.
– Да пойми ты: тебя люди видели с лошадьми.
– Удивительно мине!
– Чему тут удивляться? Слушай...
Следователь шуршит страницами и пересказывает "дело": он, Кривой, отравил собак и вывел четырех лошадей; на опушке его увидели охотники и погнались за ним;
у озера он броеил трех лошадей, на четвертой поскакал дальше, был ранен в ногу, упал с лошади и спрятался в хворост.
– Вот. Да и вообще промышлял ты лошадками.
– Да кому вы верите? А что покойник батюшка, дай им бог царство небесное, промышляли, так я тут не причина. Нет их в живых,
– Ты ехал, а не шел. И ружья при тебе не было.
– Кинул. Я вить пужливый. Слышу-кричат, палят, затрясся-и давай бог ноги. Так, поди, и пропало ружье:
в пенек я его куда-то, в трухловину пихнул. Самый я безвинный! Ослобоните, вот как отблагодарю, право...
И Кривой опять подмигивает следователю:
– Вот истинный бог, я не постою, ничего не пожалею.
Следователь сердито спрашивает:
– Не хочешь сознаться?
– Правду говорю, как перед богом... вить, ваше благородие...
Кривой порывается упасть на колени. Следователь кричит, конвойный берет Кривого за локти и толкает в переднюю:
– Будет, будет тебе....
VIII
– Ну, что, помогла молитва?
Обрубок тоскливо машет рукой.
– Вот видишь, - соболезнует Узколоб.
– Говорил я, возьми молитву у Кузьки и у надзирателя. Одна мимо, другая, гляди, зацепила бы.
– Значит, молитва надзирателя может помогать?
– подбегает Кузька.
– Пьет он нашу кровь, собакой стоит над нами, а молитва его может помогать?
– Я... да ты стой, я говорю, надо бы на случай взять...
– На случай! Тоже арестанты! Вы настоящих арестантов и не видали. И ты гляди у меня!
– грозит Кузька Обрубку.
– Не вертись. Какую молитву брал у меня?
– Известно, чего уж.
– Нет, ты стой. Ты говори. За ускорение дела брал?
Ага! Следователь дело закончил? А ты что, за семь фунтов сахару хотел выйти на волю? Я тебя насквозь вижу: не помогла, мол, молитва, платить не станут
– Заплачу, подавись!
– У меня глотка большая, а ты не заплати только...
– Трясусь весь.
– Трясись! Ну, трясись!
– зеленеет Кузька и бьет Обрубка по уху. Трясись! Думаешь, карцера боюсь?
На, подхватывай!
Обрубок кидается на Кузьку. Арестанты спинами заслоняют волчок. Обрубок хочет схватить Кузьку, а тот извивается и наносит ему удар за ударом. Дверь вздрагивает, и все отбегают от нее:
Надзиратель распахивает дверь и вызывает Обрубка:
– Собирайся до суда на волю.
Избитый Обрубок хватает вещи, кричит:
– Кузька, до поверки передачу принесу!
– и в пояс всем кланяется. Прощайте, братцы. Спасибо, Кузька!
– Повесься на своем спасибо!
– Не серчай, я живым духом.
Многие глядят на Кузьку и шепчутся:
– Вот ведь как, а?
– Смеялись, а молитва помогла...
Кузька притворяется злым и торжествующе думает:
"Ага, теперь я вас, чертей серых, постригу".
IX
Клочкова и Узколоба повели на суд, и камера нетерпеливо ждет их. У стены то и дело становится" кто-нибудь на колени, на его плечи подсаживают другого, и тот глядит через мутное окно на дорогу: