Пятая камера
Шрифт:
Обрубок потеет и соглашается:
– Ладно уж...
– Вот, в другой раз не брыкайся. Молитву получишь питом. Так?
Обрубок кивает, и Кузька зовет грека играть на семь фунтов сахару. Они садятся друг против друга на одеяло, Кузька, наклонив голову, не сводит глаз с мелькающих рук грека. Он играет осторожно, затем удваивает ставку, выигрывает раз, выигрывает два.
Пальцы грека двигаются медленнее, а голос Кузьки твердеет, звенит. Обыграв грека, он втягивает в игру других, выигрывает деньги, самодельную
– Еще? На сколько? Что? Моя. На что играешь?
Ставь на кон... режь... моя... Чист? Или еще? Уходи.
В долг не играю. Не занимаю... Ты? Садись...
Возле него ворох вещей. Он обводит взглядом камеру и кричит:
– Кто еще? Налетай! Не хотите? Дело ваше, счастье наше.
Он щедро платит хозяину карт проценты с выигрыша, тут же выигрывает эти проценты, меняет казенное холщевое белье на только что выигранное вольное, надевает сатиновую рубаху, диагоналевые брюки, прячет деньги, в изголовье складывает вещи, закуривает и ложится на нары. Все глядят на него и шепчутся:
– Вот везло-то.
III
Арестанты гуськом ходят по выбитому ногами каменному кругу на тюремном дворе. Из-за стены им виден телеграфный столб и макушка побуревшего холма.
– Кругом арш!
– командует надзиратель.
Арестанты оборачиваются и идут по кругу в другую сторону.
– О-о, гляди, гляди!
На холме появляется баба в розовой юбке и в голубом платке. Она из-под руки вглядывается в арестантов, срывает с головы платок и по-деревенски плачет.
– Эге, птица голосистая!..
– Чья это?
– Моя, - угрюмо говорит Обрубок.
– Покажи ей кулак: чего она распелась тут?
Обрубок машет жене рукой и свирепо шипит:
– Иди, иди отсюда!
Баба плачет громче и то скрывается за стеной, то выплывает из-за нее. Ветер треплет ее платок и доносит слова:
– Де-эточки-и малы-е-еэ...
– Э-э, чорт!
Кузьке тошно: однажды сестра вот так же причитала над ним. Он вспоминает родную хату, огород, грозит жене Обрубка кулаком и кричит:
– Замолчи, холерра!!
– Цыц, а то в карцер!
– А чего она ревет?
В дверях появляются начальник тюрьмы и старший надзиратель.
– Кто кричал? Ага, в карцер!
– За что?
– За то, что кричал.
– А ей можно?
– указывает Кузька на бабу.
– Воет, хоть картину с нее пиши.
– Ты разговаривать? В карцер!
Надзиратели волокут Кузьку в тюрьму, и вскоре из окна полуподвала вырывается гул шагов, брань, треск захлопываемой двери и крик:
– Остынь!
– Ладно, остыну!
– из карцера кричит Кузька и ухарски запевает:
Двор широкий, нету кочек,
Зато
Январь-февраль-март-апрель,
Январь-февраль-март-апрель...
Надзиратель выносит лесенку, взбирается по ней к окну карцера и запирает его на толстую железную заслонку:
– Пой, хоть лопни!
Нету счастья, много горя,
Конвой ходит в коридоре...
– Эх, отведет Кузька душу!
– с завистью говорит Лотошник.
– В камере не распоешься, а в карцере можно.
На соборе часы били,
Нас в окружный выводили...
А баба все причитает и взмахивает руками. Платок ее то касается земли, то взлетает. Обрубок глядит в землю.
Присудили не надолго
Разольется пять раз Волга...
Лотошник хочет подхватить припев, но грек дергает его за рубаху и молит:
– Ны пой, Васа: карцур заберут, а меня таска, со таска. Как одын камара останусь?
– Попеть хочется, - оправдывается- Лотошник.
– Таска меня...
– Ну, не буду, не буду. Экий ты...
– Кончай прогулку!
Обрубок косится на плачущую жену. Арестанты гуськом скрываются за дверью и уносят в камеру хриплый плач и веселый припев Кузьки:
Январь-февраль-март-апрель,
Январь-февраль-март-апрель...
IV
Молнии золотом оплескивают тюрьму. В камере нечем дышать, а грек лежит под суконным, бушлатом, стучит зубами и бормочет:
– Бура, гароза, гароза йдот.
С воли доносится скрип тяжело нагруженной телеги.
– Хлеб с поля везут, -мечтательно бормочет Кривой.
– Молчи ты о своем поле!
– В такую пору на лошадей ходить хорошо, -говорит конокрад Усов.
– Сядешь при лужке, в лесочек, рявкнет гроза, снимаешь с лошади путы, садишься на нее, на голубушку, и гонишь. Не догонят.
– То-то тебе ногу выкрутили. В грозу все воровал?
В окна врывается ветер, кружится по коридору и гудит в отдушниках. В нижнем этаже с дребезгом захлопывается окно. Вспыхивает молпия, грохочет гром, по крыше барабанят относимые ветром капли дождя. Арестанты забываются," а грек ловит ртом воздух, ерзает головой по подушке, вскидывает к сверкающим молниям руки и в отчаянии хрипит окну, грозе и богу:
– Бей, убивай, не надо болшь... Ну, бей! А-а-а... Бей, проклятий! Не хочу...
Клочков сползает с нар и спешит к греку:
– Ты что это? Слышь, молчи. Не надо так. Кого клянешь? Кончина, поди, подходит к тебе, а ты чего? Ты призывай бога, молись. Как не умеешь? Я научу, слушай...
Грек вскакивает на колени:
– Шито, малитва? слихал, слихал...
Клочков следит за его сухими руками, за вздрагивающим при раскатах грома лицом и шепчет:
– Христос разбойника простил, помнишь?
– Оторвись!
– взвизгивает грек и зовет: - Куза, Васа, Васа!