Пятая камера
Шрифт:
– Не-эт, не видно еще.
– Узнать бы, алой ли суд?
Под вечер в глубине коридора раздается:
– Ведут!
Все вскакивают и зовут Кузьку:
– Иди, ты скорей узнаешь.
– Эх, все труса празднуете!
Кузька взбирается на плечи, глядит на шагающую по дороге партию арестантов и качает головой:
– Не ладно что-то: носы повесили.
– Марш с окон!
– от ворот кричит надзиратель.
– Лай, лай, в сторожа возьму, -лениво отзывается Кузька.
Скрипит калитка.
– Ну, как?
– Ванька, что?
– Полтора рот.
– Узколоб?
– Пять каторги.
– А бабы?
– По году тюрьмы.
– Святой, эй?
– Два с половиной арестантских рот.
– Спускай!
– командует Кузька.
– Никого не оправдали. По закону, значит. Ну, я хоть крал, а Клочков, Узколоб, Бурмистров? Чтоб им провалиться с законом вместе!
Арестанты подавленно разбирают пахнущий кашей кипяток. Похрустывает сахар, из чайников в чашки журчат бурые струйки. В нижнем этаже раздается удар молотка по наковальне. Арестанты настораживаются.
– Заковывают тех, кто каторгу получил, и нашего Узколоба.
Звенья кандалов дребезжат на наковальне. Лязг цепей с лестницы врывается в коридор и все ближе, ближе. Гремит дверь, входят Клочков и закованный Узколоб.
– С подарками к вам.
Узколоб улыбается и будто спрашивает: "Ну, хорош я?"
– А подкандальники и ремни где?
– спрашивают его.
– Не дали, завтра, говорят.
– Эх, ты, а еще каторжник! А ты, святой, что?
– Да что, -разводит руками Клочков, -и меня господа к делу определили.
– Значит, чорт большую силу имеет?
– Тут ему самое разгулянье.
Клочков вздыхает.
– Пойдем чай пить, -берет его под-руку Кривой.
– Не милуют нас. Пей, на вот бублик.
– Спасибо. Прямо самого себя жалко стало. Я им правду говорю, и они видят же, понимают, а сами в эту самую арестантскую роту. Это меря-то, старика, а? Образованные...
– Образованные! Пока учится и голодует, так такой чувствительный, по политике шибает, а выучился-хлоп!
– он уже следователь, а там судья. Политику по боку, закон в зубы и душит, фамилии не спрашивает. Окрутит тебя, в могилу положит-не ворошись. Вот тебе и образованные.
Кузька и Лотошник учат Узколоба без шума ходить и бегать в кандалах и показывают, как легче сбить их с ног.
– Ладные браслеты, деляга носил их до тебя.
Кривой глядит на Узколоба, зябко проводит рукой по ноге и мотает головой:
– Вот вить. Был парень, а стало вон что. Вроде беглая собака с привязью.
– Э-э, не говори!
– машет рукою Клочков.
– До безвозможности мордуют.
Узколоб, лязгая кандалами, шагает к двери, стучит в нее и яростно кричит надзирателю:
– Как чего?! Сам не догадаешься! Не обедал я!..
В его брани еще нет переливов,
– Ты не очень-то кричи, а то в карцер говеть сведут.
Узколоб багровеет и бранит тех, кто строил карцер, кто его сторожит, кто верит в его силу, кто его боится.
Кузька одобрительно хлопает его по плечу:
– Правда, чорт их бери! Молодец!
Х
Тело Кривого ноет, пустая глазница дергается, будто глаз только вчера выбили. И все чаще суд представляется страшным чудовищем; стоит оно за грязными оврагами, среди домов, к нему подводят людей, оно захватывает п каменную пасть воров, честных, убийц, оклеветанных, перемалывает их, выбрасывает из себя и хрипит каждому вслед:
– Три года арестантских рот1 Двадцать лет каторги!
Пять лет каторги!
Кривой в сотый раз вынимает из кармана обвинительный акт, водит глазом по камере и идет к Узколобу:
– Почитай, ради бога.
– Читали уже, надоело.
– Да темный я, видишь. В голову никак не возьму.
Что тебе стоит?
– Ну, ладно, только вникай ухом, а не пятками.
Кривой вытягивается и жадно ловит слова. По акту выходит, что он закоренелый конокрад. "И как написано, чтоб ему руки поотсыхали". Кривой мотает головой и шепчет:
– Как по-твоему?
– Не сорвешься, крючок хороший.
– Засудят?
– И головы не морочь себе: иди за готовым.
Кривой прячет обвинительный акт и ищет глазом Кузьку: "Беспременно к нему подаваться. Куда больше?"
– Что, неохота сидеть? Любил коней, люби и тюрьму.
– А ты любишь?
– Я что? Горько, ну, а я покажу себя, раз они со мной так. Свидетелям этим, я им волью по первое число. Жена сама довела меня, а они брехать. Она святая, по-ихаему, а я прямо зверюга. Я к ней вот как, а она все на сторону.
И уходить не уходит, и жить не живет. Колобродит, как козел в огороде. Лоб мой, видишь, ей не хорош, вроде я его сам выдумал. Прет по ему волос, а я что? Она ведет свои шуры эти, амуры, я и нодглядел. Вот, а теперь я решенный: так-так, а не так, задам стрекоча и явлюсь. До конца уж пойду, потому, что я такое? Кому я нужен?
– Твое дело молодое, поживешь еще, - утешает Кривой.
– Годов у меня не куча, правда, - соглашается Узколоб, - а только, знаешь, навряд ли жить буду, кипит у меня от обиды. Пропаду я...
Кривой заглядывает Узколобу в глаза, думает: "Испортили человека", - и идет к Кузьке. Тот чинит бушлат
и поет:
Позарастали
Стежки-дорожки,
Где наступали
Милого-о ножки...
– Чего делаешь?
– спрашивает Кривой.
– Сено кошу.
– М-м...