Путь вниз
Шрифт:
Через несколько минут Скотт попробовал есть. Но глотать было очень больно. Снова захотелось пить. Он перекатился на живот, прижался пылающим лицом к мягкой губке и лежал так, устало сжимая и разжимая кулаки.
Неожиданно Скотт почувствовал на лице влагу и стал вжиматься в губку, вспомнив, что прошлым утром она даже набухла от воды. Но те капли, которые ему удалось выдавить, оказались настолько гадкими на вкус, что его тут же вырвало.
И он снова повернулся на спину. «Что же мне делать?» – подумал в отчаянии. Из пищи у него остались лишь жалкие крохи печенья, лежащие сейчас
Скотт сильно потер горячий лоб. Воздуха не хватало. Жар могучей рукой придавил его к губке. «Я задыхаюсь», – подумал он. Затем резко приподнялся на губке, обвел вокруг воспаленными глазами, не в силах поднять голову.
Бессознательно раскрошил правой рукой кусочек печенья и отшвырнул в сторону.
– Я заболел, – простонал Скотт, и его слабый голосок задрожал где-то рядом с ним. Он всхлипывал и от переполнившей его боли кусал зубами левый кулак, пока не прокусил кожу.
Затем со стоном откинулся назад и, безвольно распластавшись, глядел вверх сквозь щелочки воспаленных глаз.
Теряя сознание, он подумал, что слышит шаги паука по коробке. «Раз, два, три, – принялся считать нараспев мечущийся в бреду рассудок, – четыре, пять, шесть. Семь ножек у моей любви есть».
Морщась от отвращения, Скотт вспомнил тот день, когда роста в нем было двадцать восемь дюймов (как у годовалого ребенка) и он был похож на фарфоровую куклу, которая сбривала настоящие бакенбарды, купалась в тазу, сидела только на детском маленьком стульчике и носила перешитую одежду для младенцев.
Он стоял на кухне и кричал на Лу за то, что она предложила ему подработать, выступив с номером в эстрадном концерте, и ни словом не обмолвилась о том, как ей не хотелось бы говорить этого, а только пожимала плечами.
С багровым от раздражения личиком он вопил, не скупясь на слова, топая своими изящными ботиночками и свирепо глядя на нее, пока Лу вдруг не повернулась от раковины и не крикнула ему:
– Хватит пищать на меня!
В приступе бешенства, ослепившем его, он резко развернулся и бросился к входной двери, но налетел на кошку, которая тут же вцепилась в него когтями.
Лу подбежала к нему, пытаясь сразу же выпросить у него прощение. Она промывала рваную рану на его руке и извинялась. Но он знал, что в ней говорила женщина, извиняющаяся не перед мужчиной, но перед карликом, которого ей стало жалко.
И когда Лу перевязала рану, Скотт опять ушел в погреб, в котором в те дни прятался от всех невзгод.
Стоя рядом со ступеньками, он в гневе и боли оглядел погреб. Затем присел на корточки и, подняв с пола камешек, стал раскачиваться на пятках, думая обо всем, что случилось с ним в последние несколько недель.
Он думал о том, что деньги на исходе, Лу никак не могла найти работу, Бет все больше позволяла себе не слушаться его, из медицинского Центра так и не звонили, и о том, что тело его неуклонно, неумолимо уменьшалось.
Думая обо всем этом, он еще больше распалялся, его губы побелели, рука стальным капканом сжала камень.
Увидев
Тогда в это трудно было поверить.
Но теперь его ноги стали именно такими. И вся логика его существования, похожего на головокружительное скольжение вниз, неизбежно приводила только к одному выводу.
«Интересно, – спрашивал себя Скотт, – что будет, если я сейчас умру?
Будет ли тогда мое тело уменьшаться? Или процесс уменьшения остановится?
Разумеется, в мертвом теле остановятся все процессы».
В дальнем конце погреба, сотрясая воздух оглушительным ураганным ревом, опять заработал масляный обогреватель. С жалобным стоном Скотт заткнул уши. Не в силах унять бившую его дрожь, он лежал на губке, а ему казалось, что он лежит в гробу, на кладбище, во время землетрясения.
– Оставьте меня в покое, – едва слышно пробормотал Скотт. – Оставьте меня в покое. – Жалобно вздохнул и закрыл глаза.
Скотт дернулся всем телом и проснулся.
Масляный обогреватель все еще ревел. А может быть, он уже успел отключиться и вновь заработал? Сколько он спал? Секунды? Часы?
Скотт медленно сел, дрожа и чувствуя головокружение. Поднял трясущуюся руку и дотронулся ею до лба. Жар еще не спал. Он провел рукой по лицу и громко застонал:
– О Боже, я болен.
Слабыми рывками он дополз до края губки и соскользнул вниз. Руки так ослабели, что не выдержали веса его тела. Скотт с глухим стуком ударился ногами об пол и грузно осел всем телом, приглушенно вскрикнув от испуга.
Минуту-другую он сидел на холодном цементном полу, щурясь в темноту и раскачиваясь. Желудок от голода недовольно урчал.
Скотт попытался встать, и ему пришлось прислониться к губке. Ноздри раздувались от горячего прерывистого дыхания. Он сглотнул. «Я хочу пить».
И слезы потекли по щекам. «Я не могу добраться до воды». И в отчаянии он ударил слабеньким кулаком по губке.
Через несколько минут Скотт перестал плакать, медленно повернулся и, шатаясь, побрел по темному погребу. Неожиданно натолкнувшись на стенку крышки коробки, свалился на пол. Недовольно бормоча, снова подполз к стенке крышки и просунул под нее сначала руки, потом спину, затем протиснулся внутрь всем телом.
Под крышкой было холодно, как в холодильнике, и по спине Скотта побежали мурашки. Он поднялся на ноги и прислонился к стенке крышки.
Была вторая половина дня, значит, он спал довольно долго. В окно, выходившее на юг, над кучей мусора, были видны лучи солнечного света.
Скотт прикинул: два-три часа дня. Прошла половина еще одного дня; да нет, больше половины.
Резко развернувшись, Скотт совсем слабо ударил кулаком по стенке картонки и почувствовал острую боль в костяшках пальцев. Ударил еще раз.