Путь вниз
Шрифт:
Скотт сглотнул. «Неужели она догадалась?» – мелькнуло в голове.
Это была жуткая минута: он готов был кинуться к двери и закричать:
«Спускайся, спускайся ко мне, милая девочка!» От едва подавленного желания губы его сильно задрожали.
Девушка прошла мимо окна. Он буквально проглотил ее глазами, как будто видел в последний раз. Когда она скрылась, он сел на коробки, прислонившись спиной к стене, разглядывая свои тонкие лодыжки, тоньше полицейской дубинки. Задняя дверь хлопнула, и шаги Кэтрин вновь раздались над головой.
Скотт был выжат. Ему казалось,
Он не представлял, сколько просидел так, когда со скрипом открылась и вновь захлопнулась задняя дверь дома. Скотт вздрогнул и испуганно поднялся.
Кэтрин прошла мимо окна, крутя на пальце связку ключей. У него перехватило дыхание. «Она залезла в бюро и нашла запасные ключи». Скользя и прыгая, он заспешил вниз. И уже внизу, в последний раз прыгнув, подвернул правую ногу и поморщился от боли.
Схватил пакет с бутербродами, запихнул в него термос, а недоеденную пачку печенья кинул на холодильник.
Он суетливо огляделся. Газета! Скотт бросился к ней, схватил и услышал, как девушка подбирает ключ к замку.
Засунул свернутую газету на полку плетеного столика и, схватив книгу и пакет с бутербродами, бросился в темную яму, сделанную в полу, где стояли бак и водяной насос. Он заранее обдумал, что, если Кэтрин попытается еще раз проникнуть в погреб, он спрячется здесь.
Скотт спрыгнул со ступеньки на сырой цементный пол. Замок на двери, лязгнув, открылся, и его со скрежетом вынули из металлической скобы. Он осторожно перешагнул через несколько труб и, скользнув за высокий холодный бак, положив пакет и книжку, стоял, тяжело дыша, а дверь поднялась, и девушка спустилась в погреб.
– Запирать погреб, – медленно проговорила она с презрением в голосе. – Как будто я что-то стибрю.
Оскалив стиснутые зубы, Скотт беззвучно прорычал:
– Безмозглая сука.
– Хм, – промычала Кэтрин, и ее тапки зашаркали по полу. Она опять пнула кресло, ударила ногой по масляному обогревателю, так, что тот глухо загудел.
«Не распускай ноги, дура», – взорвалось в мозгу Скотта.
– Крокет, – сказала девушка, и Скотт услышал, как вынимают крокетный молоток из сумки.
– Хм, – опять промычала Кэтрин с некоторым удовольствием. – Вперед! – и молоток громко щелкнул по цементу.
Скотт осторожно подвинулся вправо, цепляясь рубашкой за холодную шероховатую поверхность стены; ему было холодно. Девушка ничего не слышала, напевая:
– У-гу, воротца, клюшки, мячики, приз…
Она торжествующе мяукнула.
Он стоял, подглядывая за ней. Кэтрин склонилась над спортивной сумкой.
А так как, загорая, она ослабила лямки лифчика, он уже почти не скрывал ее грудей, свисая вниз. И даже в полумраке Скотт разглядел молочно-белую кожу в том месте, которое обычно недоступно ни солнцу, ни взгляду.
«Нет! – закричало что-то в его голове. – Назад! Она увидит тебя».
Потянувшись за мячом, Кэтрин наклонилась еще ниже, и лифчик соскользнул.
– Опп, – довольно произнесла она, укладывая крокетные принадлежности в сумку.
Скотт
Когда Кэтрин ушла, заперев за собой дверь, Скотт вышел из своего укрытия. Он положил пакет и сумку на кресло рядом, ощущая, как от напряжения наливались кровью и горели все его мышцы.
– Я не могу, – бормотал он. Его голова тряслась. – Я не могу, не могу.
– Скотт не знал, что именно он не может, но знал, что это что-то очень важное.
– Сколько лет этой девушке? – спросил он вечером, не отрывая глаз от книги, как будто этот вопрос был случаен и не важен для него.
– Думаю, лет шестнадцать, – ответила Лу.
– Да? – сказал он, будто забыв, о чем спрашивал.
Шестнадцать. Возраст незагубленных надежд. Где-то он уже слышал эту фразу.
Скотт отбросил ее, он – маленький изящный гномик, который сидит на коробках и уныло смотрит на дождь, на то, как капли стучат по земле, разбрасывая комочки грязи на карнизе.
На его лице застыла маска невыразимой скорби. «Не нужно впадать в отчаяние, – пронеслось в мозгу, – не нужно».
Он икнул. Потом, тяжело вздохнув, слез с кучи и неуверенно пошел к креслу. «О, возлюбленное оранжевое кресло!» – приветствовал его Скотт и, развернувшись, ловко вспрыгнул в него.
«Хопс!» – поймал он ускользавшую из руки бутылку виски. «О, возлюбленная хмельная бутылка!» Он хихикнул. Погреб, танцуя, поплыл в желтой дымке вокруг головы. Скотт запрокинул бутылку, и виски горячей тоненькой струйкой полилось в него, обжигая желудок.
Глаза увлажнились. «Я пью Кэтрин! – яростно кричал его рассудок. – Я делаю это, соединив в один замечательный напиток талию, груди, живот и шестнадцать лет, – и теперь я все это пью». Его кадык ходил ходуном, и виски журчало в горле. «Пить! Пить! И от этого у вас в желудке будет горько, а во рту так сладко, как от меда. Я пьян, и я хочу остаться пьяным», – мелькало в голове. Интересно, почему такая светлая мысль не посещала его раньше? Ведь эта бутылка, которую он держал сейчас перед собой, три месяца томилась в буфете, а до этого – два месяца в баре на старой квартире. Пять месяцев мучительного небрежения. Он похлопал коричневое стекло бутылки и страстно поцеловал ее. «Я целую тебя, жидкая Катерина. Я лобзаю капли твоих сладостных, теплых уст».
«Все просто, – пронзила мысль. – Она много меньше Лу. Вот почему я все это чувствую».
Скотт вздохнул. Он укачивал на коленях пустую бутылку. Кэтрин закончилась. И можно заткнуть горлышко. Сладкая девушка, дурманящим напитком ты плывешь теперь по моим сосудам.
Неожиданно он вскочил и изо всех сил бросил бутылку об стену. Она разлетелась вдребезги, и сотни осколков, пахнущих виски, затанцевали по холодному цементу. «Прощай, Кэтрин». Скотт уставился в окно. «Почему это должен идти дождь? – подумал он. – Да, почему? Почему бы не быть солнцу, чтобы прелестная девушка могла лежать во дворе, в купальном костюме, а он мог бы смотреть на нее с тайным вожделением – слабым утешением в его горестях».