Путь самурая
Шрифт:
На первом этаже всё осталось по-прежнему. За два года, прошедшие с тех пор, как я в спешке покинул эту квартиру в последний раз, изменения произошли лишь на втором этаже. Там, где погибла Этель. Огромная спальня была полностью перестроена, но все работы велись без меня, о результате я мог судить только по первоначальному проекту и фотографиям, которые строительная фирма исправно высылала мне в Брайтон. И, если уж совсем честно, никакого интереса ко всему этому я не испытывал. В огромном, прекрасном, нежно любимом мною Париже нашлось одно место, которое и по сей день оставалось мне совершенно чуждым, – и это была моя собственная квартира.
С удовольствием сбросив туфли, я медленно двинулся по дому, словно заново знакомясь с ним. Гостиная, огромная, пустая, холодная. На полу – большие шары-светильники. Мягкие диваны, кресла. Стеклянный столик, сделанный по эскизам Паскаля Мурга. Чтобы оживить это место, нужна очень большая и очень весёлая компания, вечер, музыка, красивые девушки… Нет, сейчас входить в гостиную мне не хотелось совершенно.
Кабинет. Множество книг на пяти языках расставлено на стеллажах таким образом, что попытка
Покинув кабинет, я грустно побрёл дальше, и ноги сами привели меня в зал, который архитектор упрямо предпочитал именовать «спортивным». На самом деле это место имело со спортом очень мало общего и было полностью скопировано с додзё в Осаке, откуда меня когда-то с треском выставили за «неумение вести себя достойно». Мне тогда было пятнадцать лет, и я тайком от своего Учителя, Ёсиды Коцукэ, пришёл в эту школу карате-до, желая сравнить своё «мастерство» с тем, что могут и умеют мои ровесники. В Японии иностранцы никогда не пользовались большой любовью. Я говорил по-японски, как японец, и жил в Осаке с пяти лет, но это не имело для учеников школы никакого значения. Шутки, пакости, подножки – нормальная ситуация, японская традиция подразумевает беспрекословное подчинение младшего старшему, и мне было положено сносить все проявления «национального характера» с благодарностью. Закончилась эта идиллия, когда ученики старшей группы в очередной раз решили подшутить над «этим гайдзином». Шутки не получилось. Найдя свою одежду на полу насквозь мокрой, с японской аккуратностью завязанной множеством узлов, и вдобавок получив оплеуху от старшего ученика, я на несколько минут утратил контроль над собой. Этого времени оказалось достаточно. В итоге десяток ребят моего возраста, которые уже несколько лет обучались в этом додзё, получили в общей сложности одиннадцать переломов. Руки, ноги, челюсти и даже один сломанный нос затесался в этот печальный список. Скандал замяли лишь благодаря тому, что старший ученик, также оказавшийся среди пострадавших, виновниками случившегося назвал себя и своих товарищей. Узнав обо всём, Ёсида Коцукэ несколько месяцев не желал видеть меня. Из этой истории я тогда сделал два вывода: «Искусство», которому учил меня Коцукэ-сан, было во сто крат совершеннее, чем всё, чему обучали в именитых и прославленных додзё. Ёсида Коцукэ происходил из старинного самурайского рода, корни которого терялись в эпохе Хейан, и навыки, которые передавались в его роду из поколения в поколение, служили только одной цели: уносить жизни врага, сохраняя свою жизнь для дальнейшего служения господину. Что же касается второго вывода…
«Запомни, – сказал мне Коцукэ-сан в день нашего примирения, – цапля ловит лягушку не из любопытства. Она отнимает чужую жизнь для того, чтобы сохранить свою. Таков и Путь Меча – лишая жизни, он сохраняет её. Твоё тело – меч, твой разум – ножны меча. Осознай свой Путь, и тогда в твоей жизни не останется места недостойным поступкам».
Эти слова я запомнил на всю жизнь.
В брайтонском доме было слишком мало места для зала, поэтому четыре-пять раз в неделю я ходил на тренировки в школу, принадлежавшую корейцу по имени Чо Сун Сэн. До моего появления кореец не без оснований считал себя мастером кендо, но первый же поединок на деревянных мечах надолго поверг его в изумление. Помня наставления Ёсиды Коцукэ, прежде я всегда старался избегать публичных поединков, поэтому схватка с корейцем была едва ли не первым боем на мечах, проведённым по всем правилам. Бой длился пару минут, и за это время был нанесён только один удар, оказавшийся одновременно первым и последним. Удар нанёс я. Выяснилось, что кореец даже не подозревал о возможности существования той техники иаидзюцу, которую я привык считать единственно возможной и правильной. Движение, которым вынимается меч, заканчивается нанесением удара, но это одно движение, которое занимает доли секунды. Я оттачивал его годами, стоя, сидя на коленях, и даже лёжа, учась поражать мечом до пяти целей за время, равное одному вдоху стоявшего за моей спиной Ёсиды Коцукэ. Если Учитель успевал вдохнуть воздух и выдохнуть его, деревянный меч обрушивался на мои плечи и рёбра. За долгие годы тренировок я успел позабыть о том труде, с которым давалось мне когда-то искусство кендо, и первое время никак не мог взять в толк, почему Чо Сун Сэн, которому я десятки раз показывал свой вариант «удара в четыре стороны», раз за разом не может его повторить. И лишь потом, через несколько месяцев, я вдруг понял, в чем причина его неудач. «Цапля ловит лягушку не из любопытства». Кореец был мастером, но это было спортивное мастерство, в котором больше внешней эффектности, чем внутренней решимости. Его учили выступать и побеждать, меня – сражаться, убивать и оставаться живым. Нанося «удар в четыре стороны», кореец стремился поразить четыре мишени. А я убивал четырёх врагов. В этом и заключалась вся разница.
Осторожно
«Очистите две стороны своего духа: сердце и ум. Проясните две стороны своего видения: зрение и восприятие. Когда ваш дух не будет замутнён, облака заблуждения развеются, и вы постигнете подлинную пустоту».
Буддизм учит, что Пустота и есть природа всех вещей.
Раздвинув лёгкие ширмы сёдзи, затянутые белой рисовой бумагой, я набрал код замка сейфа, вмонтированного прямо в стену. Дверцы узкого, вытянутого сейфа распахнулись, автоматически включилась подсветка, и я, не задумываясь, склонился в низком, почтительном поклоне. Среди пространства, ограниченного алым шёлком обивки, на чёрной лакированной подставке, покрытой мелкими трещинками, говорящими о её возрасте, лежал меч. В современном мире этому мечу, сделанному в четырнадцатом веке великим Мурамасой Сэндзо, не было цены. Он и ещё пара сотен ему подобных были занесены в специальный свиток, хранящийся во Дворце Императора. Впрочем, и возраст, и ценность меча играли очень малую роль для меня лично. Дело было в ином.
Этот длинный меч, катана, был родовым мечом Ёсиды Коцукэ, моего Учителя, и веками передавался в его семье от отца старшему сыну. Семья Коцукэ погибла во время войны, под бомбами американской авиации, и так уж случилось, что спустя много лет я заменил ему сначала сына, а затем и наследника. «Всё, что у меня было, – теперь твоё, – сказал он во время нашей последней встречи, неожиданно поднявшись с циновки и снимая со специальной подставки меч. – Это – последнее. Бери и владей». И едва справляясь с охватившим меня волнением, шестнадцать лет назад я впервые бережно взял в руки этот Меч. Согласно верованиям древних японцев, мечи, подобные этому, являются обиталищем духов предков, ками. А значит, сейчас на меня глядел воплощённый в сталь дух Ёсиды Коцукэ – Учителя, друга и человека, ставшего для меня вторым, духовным отцом.
Осторожно касаясь пальцами гладкого дерева, я дотронулся до ножен меча. И резко отдёрнул руку, повинуясь внезапно пронзившему меня импульсу. Мечи Мурамасы, по преданиям человека вспыльчивого и гневного, пользовались дурной славой. Не стоило сейчас обнажать этот меч. Легенды гласили, что, выйдя из ножен, мечи Мурамасы никогда не возвращались в них, не напившись крови врагов. Ещё раз поклонившись, изо всех сил сдерживая странную торопливость, охватившую меня, я осторожно закрыл тяжелые двери сейфа, надёжно скрывая за ними кровожадный клинок. Я не хотел идти его Путём. Ножны разума крепко держали меня в себе. Превозмогая внезапное наваждение, я стремительным шагом покинул зал, но, закрывая за собой дверь, с трудом удержался, чтобы не оглянуться. Казалось, что в спину мне упирается острый, стальной взгляд родового меча Ёсиды Коцукэ. Боги, боги, неужели я ошибся, и этот вечер – не финал, а только начало кровавой истории? У мечей Мурамасы Сэндзо дурная слава…
Дверь захлопнулась, словно отсекая то, что было за нею. Вряд ли кто-то осмелился бы упрекнуть меня в излишней суеверности, но иногда я чувствовал нечто такое, что затруднялся назвать. Предчувствие, прозрение, третий глаз, восьмая пятка – не знаю! Но это чувство не раз спасало меня, и сбрасывать его со счётов я не собирался. Боги любят тех, кто сам о себе умеет позаботиться, – эта фраза исчерпывающе описывала моё отношение к жизни.
Захотелось кофе, вдруг и сильно. Пять чашек бурды, любезно влитые в меня месье Лагардом, уже забылись, зато вспомнился настоящий арабский кофе, который так искусно варил вчера вечером Абдаллах. Как он там, интересно? Английская полиция очень не любит находить трупы в фешенебельных районах, а четверо мёртвых ливийцев могли всерьёз выбить «бобби» из колеи. Размышляя о незавидной участи Абдаллаха, я методично перерывал содержимое множества кухонных шкафов. Однако постепенно ливиец и его проблемы отошли на второй план, сменившись гораздо более животрепещущими вопросами. Например: кому понадобилось до отказа начинять продуктами двухметровый холодильник, горой возвышавшийся в дальнем конце кухни? А все эти макароны, дрессинги, соусы, конфитюры и прочая ерунда? Кофе, который я в конце концов отыскал в самом верхнем отделении шкафчика, битком набитого специями? Кто этот доброхот? Я лично платил по счетам фирме, которая раз в месяц присылала в квартиру уборщицу, но в договоре ни слова не было сказано о продуктах. Равно как и о сроках «завоза» этих самых продуктов. Судя по ассортименту и датам, проставленным на упаковках, всё было закуплено максимум три дня назад, то есть тогда, когда я ещё и не помышлял о поездке в Париж. В сочетании со словами Рихо, сказанными им вчера вечером, это гастрономическое изобилие наводило на весьма паскудные мысли. Судя по всему, меня ловко подвели к мысли о крайней необходимости заглянуть в Париж, и даже успели всё подготовить к моему приезду. Очередной раз – «здравствуй, папа»? Да, похоже, что так. Чёрт, да что же это такое!
Разволновавшись, я просыпал кофе мимо кофейника, выругался и – уронил на пол всю пачку. Какое-то сказочное, просто феерическое свинство! Ругаясь вполголоса, я кое-как сварил себе кофе и с чашкой в руках отправился в кабинет. На экране монитора болтался звоночек, извещавший о том, что на мой адрес поступило «электронное письмо». Удивительно архаичная машина.
В лучших традициях жанра краткое послание оказалось без подписи и имело крайне подозрительный обратный адрес. Однако угадать личность автора не составляло никакого труда, она на полметра выглядывала из содержания. Письмо гласило: