Путь самурая
Шрифт:
– Мадемуазель Жюли, как бы вы отнеслись к предложению поужинать со мной сегодня вечером?
– Это вопрос или уже само приглашение? – грациозно поднимаясь, спросила Жюли. – Если это вопрос, то он бестактен, месье Дюпре. А приглашение… Что ж, я готова его рассмотреть.
– В таком случае, мадемуазель Жюли, позвольте мне пригласить вас на ужин. Я знаю одно замечательное кафе на rue de Tеmple, – сказал я, пытаясь не обращать внимания на её упругую грудь, внезапно оказавшуюся в паре миллиметров от моей груди. – Обещаю, что скучно не будет.
Насмешливая улыбка скользнула по губам девушки. Очаровательной сотруднице отдела 2F было
– О! Я вижу, вы весьма расчётливы, месье, и умеете находить приятные моменты в своей профессии.
– Я в совершенстве овладел этим искусством, мадемуазель, – скромно ответил я. – Но я хороший учитель и с радостью готов преподать вам несколько уроков. Поверьте, такая красивая девушка, как вы, с лёгкостью одолеет эту науку.
– Не сомневаюсь, – ответила Жюли, даря мне лукавую улыбку, – месье Дюпре, я принимаю ваше приглашение. Если вы и впрямь так хороши, как говорите, то два-три урока могли бы стать неплохим началом нашего знакомства. Возможно, затем и я смогу показать вам нечто новенькое.
– Вы обещаете мне много больше, чем я мог рассчитывать, – учтиво ответил я. И действительно, её глаза обещали такое, что лёгкий румянец расцвёл на моих щеках.
– Месье Дюпре? – Оклик Жюли застал меня уже в дверях.
– К вашим услугам, мадемуазель, – с готовностью отозвался я.
– Спасибо вам.
– За что? – искренне удивился я.
– Вы могли бы просто приказать, – спокойно сказала Жюли, испытующе глядя на меня. – Обычно это так и бывает.
– Вы очень красивы, Жюли, – честно ответил я. – Признаюсь вам по секрету: глядя на вас, я вообще не могу думать о работе. Наверное, в этом всё дело?
Дальнейшее пребывание в офисе не имело смысла, и, учтиво распрощавшись, я без особого сожаления покинул своих новых «коллег». Пришлось огорчить Франсуа, ответив твёрдым отказом на его предложение отвезти меня домой. Слава богам, племя парижских таксистов и поныне благополучно здравствовало, а водительскими способностями Франсуа я уже был сыт по горло. Взгляд миниатюрной Марии-Луизы сверкнул мне вслед, подобно лазерному лучу, бронированная дверь плавно захлопнулась, и я наконец-то очутился на улице. Париж лукаво подмигнул мне ярким солнечным глазом, и я с удовольствием подмигнул ему в ответ. «Остался один вечер, всего лишь один, и я навсегда буду освобождён от этой грязной суеты», – думалось мне тем солнечным весенним днём.
Париж для меня – отнюдь не город, и даже не географическое понятие, скорее, это состояние предметов, тяготеющих к неизменности, которое распространяется не только на Елисейские Поля, собор Парижской Богоматери и башню Эйфеля, оно охватывает все без исключения площади, сады, улицы, переулки и закоулки этого города. Фешенебельная Avenue Foch являла собой образец подобной стабильности, её дома словно замерли в плотном киселе времени, лениво прислушиваясь к приглушённому шелесту пролетающих мимо автомобилей круглыми ушами-блюдцами спутниковых антенн. Отпустив такси на площади, я медленно двинулся пешком, изо всех сил стараясь удержать в себе удивительное ощущение покоя, внезапно снизошедшее на меня. Ещё издали я увидал дом номер 27, окружённый цветущими деревьями, веткам которых едва хватало места за высокой металлической оградой. Жалюзи в окнах третьего и четвёртого этажей были опущены и, несмотря на все старания, мне так и не удалось приметить цветочные горшки с красной геранью, выставленные на все
Эта квартира была подарком отца, преподнесённым на моё семнадцатилетие. В те времена отец ещё надеялся крепче привязать меня к Парижу, где с избытком хватало элитных учебных заведений. Как и любой родитель, он желал создать все условия для поступательного движения по жизни единственного наследника миллиардов семьи Дюпре, что само собой подразумевало моё обучение как минимум в Ecole Normale Superiere и так далее, далее, далее… Если бы всё случилось так, как рассчитывал Серж Дюпре, то сейчас я наверняка был бы одним из уважаемых граждан Франции. Но всё получилось совсем не так.
– Добрый день, месье Дюпре, – подчёркнуто вежливо поздоровался консьерж, вышедший мне навстречу. Под светлым пиджаком этого молодого человека легко угадывалась кобура, а в комнате по соседству дежурили ещё трое-четверо не менее крепких «консьержей». После гибели Этель Рихо сделал определённые выводы. По большому секрету эстонец сообщил мне, что два года назад отец распорядился выкупить у прежнего владельца этот дом, и теперь весь первый этаж был отведён людям из службы Рихо, которые охраняли здание круглосуточно. Больше всех повезло семействам мэтра Понте, модного парижского адвоката, и владельца сети магазинов д’Арсье, которые являлись моими соседями.
– Ваша почта, месье. – Консьерж протянул мне несколько газет и конвертов.
– Как вас зовут? – спросил я, принимая из его рук пачку совершенно ненужной мне макулатуры. Слишком давно я был здесь в последний раз. Никому не придёт в голову прислать по этому адресу что-нибудь путное, а газеты я бросил читать ещё лет восемь назад, вконец отчаявшись научиться отличать в них правду от лжи.
– Гаспар, месье, – он вежливо склонил голову. – Что-нибудь ещё?
– Скажите, Гаспар, где сейчас моя машина?
– И машина, и мотоцикл находятся в подземном гараже дома, месье. Господин Эвер счёл, что держать их на прежнем месте было слишком рискованно.
Так я и думал. Огромный зелёный «Бентли» выпуска 1959-го и мощный мотоцикл «Харлей» прежде содержались в гараже компаниии «Ламборджини», офис которой размещался на соседней rue Paul Valeri. На эту улицу вёл запасной выход из дома, что в некоторых случаях создавало дополнительные удобства для меня и всегда служило дополнительным неудобством для охраны. К сожалению, и «Бентли», и «Харлей» были малопригодны для езды по большому, но тесному Парижу, так что известие об их «переселении» меня не слишком расстроило.
По неведомой мне причине в этом доме отсутствовали лестницы, за исключением разве что пожарных. Лифт доставил меня на третий этаж, и, открыв могучую бронированную дверь простеньким на вид ключиком, я наконец-то оказался в квартире. Два этажа, более трёхсот квадратных метров – видимо, отец предполагал, что со временем я придумаю, чем и как занять это пространство. Забавно, как любит говорить Рихо. Комната в ленинградской коммуналке в доме 2/9 по улице Херсонской, служившая мне приютом в течение долгих шести лет, была не более двадцати метров, но почему-то в ней я чувствовал себя гораздо уютнее.