Пустые земли

Муркок Майкл

– Джерек! Ты печален, мой дорогой! Ты в унынии! Возможно, пришло время закончить играть эту роль, заменить ее на другую, более жизнерадостную?

– Увы, я не в силах забыть миссис Андервуд.

– Я восхищаюсь твоей непреклонностью. Впрочем, кажется, я это уже говорила тебе. Знаешь, дорогой, насколько мне известно, старые классики считают, что страсть должна постепенно увядать, как увядает цветенье розы алой. Может быть, уже пора начать увядать?

– Никогда!

Она пожала плечами.

– В

конце концов, это твоя драматическая пьеса, и ты должен доиграть ее до конца. Я первая, кто сомневается в разумности уклонения от намеченного сюжета. Я думаю, мы можем положиться на твой вкус, который безупречен так же, как твой дом и твой стиль жизни. Я больше не буду надоедать тебе своими советами.

– Кажется, это нечто большее, чем «стиль жизни», – задумчиво произнес Джерек, оттягивая кусок коры и заставляя ее мелодично звенеть о металлический ствол дерева. – Мне трудно объяснить это словами.

– Как трудно объяснить любое подлинное творение искусства. Он кивнул. – Ты, как всегда, права, Железная Орхидея.

– Все разрешится само собой, о плод моего семени, – она взяла его под руку. – Пойдем пройдемся немного по этим спокойным улицам. Вдруг это поможет тебе обрести вдохновение.

Он позволил провести себя через заводь, рассеянно слушая рассказ матери о любви его отца к этому Городу и том глубоком знании истории Шаналорна, которым он обладал.

– Ты так и не узнала, кто мой отец?

– Нет. Это нарушило бы все очарование – ведь мы любили друг друга несколько недель, а он так и оставался с измененной внешностью.

– И ни разу не намекнул, кто он на самом деле?

– О, видишь ли… – она беспечно рассмеялась, – слишком настойчивая попытка отгадать загадку могла все испортить.

Прямо под их ногами какой-то захороненный трансформатор вздохнул и заставил задрожать землю.

Глава вторая

ИГРА В КОРАБЛИКИ

– Порой я недоумеваю, – сказала Железная Орхидея, когда ландо Джерека уносило их прочь от Шаналорна, – куда могут нас завести все эти модные поветрия во всем следовать эпохе Рассвета?

– Что значит «завести», моя жизнь?

– Я говорю о художественных сторонах этого явления. Ведь в недалеком будущем, в основном из-за той моды, которую, кстати, именно ты предложил, мы рискуем воссоздать ту эпоху до мельчайших подробностей.

И наша жизнь будет неотличима от жизни в девятнадцатом столетии.

– Неужели, мое металлическое совершенство? – ее сын был учтив, но все еще не понимал, куда она клонит.

– Я имею в виду опасность увлечения реализмом, Джерек, который вряд ли приведет к чему-нибудь хорошему. В конце концов, наша фантазия оскудеет. Ты же сам говорил, что странствие

в прошлое всегда отражается на восприятии: делает его расплывчатым, сулит безгрезье.

– Возможно, – согласился он, – но я отнюдь не уверен, что мой «Лондон» стал хуже оттого, что основывался на реальных впечатлениях, а не на фантазиях. Напротив, наши причуды могут завести чересчур далеко. Вспомни Герцога Квинского!

– Я знаю, тебе редко нравятся его работы. Конечно, они порой настолько экстравагантны, что кажутся бессмысленными, но…

– Герцог часто впадает в вульгарность, нагромождая эффекты друг на друга. Я полагаю, что непривычная для него сдержанность в «Нью-Иорке-1930» как раз обязана влиянию моего собственного творчества. Что, откровенно говоря, пошло ему на пользу.

– Об этом-то я и веду речь, – сказала она, – сам Герцог Квинский впадает в реализм, и это ужасно! – Орхидея пожала плечами. – А когда ты создашь очередную моду, Джерек, и они опять последуют за ней, – тогда, наконец, ты отучишь их от излишеств в творчестве, – последние слова она произнесла почти мечтательно.

– О, как ты добра ко мне.

– Больше того, – ее лицо цвета вороньего крыла осветила лукавая улыбка. – Я необъективна, мой дорогой! Ведь ты – мой сын!

– Я слышал, что Герцог Квинский закончил свой очередной «Нью-Йорк». Не отправиться ли нам взглянуть на него?

– Почему бы и нет? И будем надеяться, что застанем самого Герцога. Я буду рада его повидать.

– Я тоже, хотя и не разделяю его пристрастий.

– Зато он разделяет твои. Ты должен быть более снисходительным, сын мой!

Они рассмеялись.

* * *

Они заметили Герцога Квинского издалека. Он стоял в некотором отдалении от своего творения, любуясь им с откровенным восхищением. Он был одет в стиле восьмисотого столетия – сплошные кристаллические спирали и причудливые завитушки, глаза зверей, кисейные шишечки, и наконец, перчатки, которые делали его руки невидимыми.

Заметив ландо, Герцог Квинский задрал голову вверх, и его чувственное лицо, украшенное роскошной черной бородой, озарилось улыбкой.

– Да это сама Железная Орхидея во всей своей темной красе! И Джерек тоже с ней! Я благодарю, мой дорогой, за то, что ты вдохновил меня на создание этого шедевра. Прошу, расценивай эту композицию как символ своего триумфа!

У Джерека потеплело на душе при виде Герцога Квинского, что, впрочем, случалось каждый раз. Пусть Герцог не отличался тонким вкусом, зато добродушия ему было не занимать. И Джерек решил похвалить создание, плод трудов Герцога, несмотря на свое истинное мнение об этой работе, которая, честно говоря, была весьма заурядна.