Пурпур
Шрифт:
Нарядилась в блузку с пурпурной оторочкой, бери меня! Глаза под бровями, подкрашенными синим, – что твои сапфиры. Надумала испробовать свои женские чары, заставить его отнести картину к Его Святейшеству. Намазала соски святой Агаты пурпуром, думала, падре от этого возбудится. Нарочно встала против солнца, чтобы остаться неузнанной, заставила его преклонить перед ней колени, как он заставляет прихожанок склоняться перед Господом.
Развесил уши, старый балбес, клюнул на чародейство. Бабенки с севера и не на такое горазды, всякий знает: могут своей ворожбой вызывать на берег клыкастых морских
Падре глумливо хихикнул. Потом рассмеялся во весь голос. Пускай кардиналы уплетают зайцев да фазанов, ему наплевать, он им больше не завидует. Архитектору – тоже. Этому, небось, весь аппетит отшибло, только жажда и мучит, дует, небось, вино стаканами.
Ничего, впредь приходского священника будут приглашать на трапезы в сад папского дворца. Уж и наестся же он до отвала в день Иоанна Крестителя! Впрочем, еще подумает, принимать ему приглашение или нет.
Яснее ясного: когда в Корсиньяно приедет Его Святейшество, город поразит чума. Следует держаться подальше от главных торжеств, чтобы болезнь его миновала и тело не покрылось гнойными язвами.
Падре оглянулся на церковь. Мог бы не оглядываться: даже не глядя, он видел трещину в капитальной стене. Видел, как глыбы песчаника расползаются и катятся вниз по зыбкому склону. Ну, давайте, покажите, кто чего стоит!
Тучи разошлись. Лучи света ударили в глаза. Падре ослепили не столько они, сколько яркая до ужаса мысль: пастух! Как же можно было о нем забыть? Вдруг он станет врать, будто приходской священник понуждал его к соитию?
Опять женский голос. Кажется, он слышится из поместья. Падре ускорил шаги, почти перешел на бег, словно его подгоняло пламя костра.
Лукреция купалась в серном источнике. Горячая подземная вода, пышущая паром, стекала по откосу из окаменевшей серы и наполняла естественный бассейн, заросший со всех сторон карабкающимся ввысь плющом. Вокруг зеленела трава и цвели лилии.
Где Андрополус? Они же договорились встретиться здесь! Она обещала, что позволит ему посмотреть, как купается – ведь сернистая вода совсем непрозрачная. И вот зовешь его, кричишь, голос сорвать можно, а он куда-то запропастился. Говорил, что сделает себе крылья из птичьих перьев и докажет, что умеет летать. Ну, докажи, где же ты? Или Андрополус совсем забыл про нее?
Лукреция лежала на спине, слегка подгребая руками, и смотрела на холмики своих грудей, выглядывающие из-под воды, покрытой серной корочкой. Обломала веточку плюща, ползущего по белесому склону, прицепила к волосам. Перевернулась на живот. Коса расплелась, локоны заколыхались в бассейне, словно водоросли. Она встала во весь рост и подставила лицо бегущим сверху струям. По телу побежали щекочущие ручейки. Она потянулась, запрокинула, сколько могла, голову, сомкнула веки и застыла с блаженной улыбкой. Боль в спине, там, откуда должны расти крылья, затихла. Лукреция вновь почувствовала себя здоровой и красивой. Время от времени она открывала глаза и смотрела по сторонам – не видно ли Андрополуса. Вода доходила ей только до пояса. Вдруг в траве что-то зашуршало. Лукреция быстро присела, над гладью
Приходской священник стоял за кустом розмарина и, не моргая, глядел на красивое лицо девочки и ее уже оформившуюся грудь. Ноги, кажется, длинные. А левое плечо вздернуто вверх и немного вкось – это из-за пташки между лопаток, вон она какая большая, словно кусок застывшей серы метко попал в спину, вырвавшись из чрева горы, из этой дьявольской топки. Бог шельму метит, родство – наказание Господне. Лукреция, сообразил падре, последний раз он видел ее на конфирмации, тогда девчонке было лет девять-десять. Вскоре после этого она стала калекой и в церкви больше не появлялась. Дочка баронессы, красильщицы. Мамаша всегда приходит к причастию в черном, с вуалью на лице. Хорошо ли прятать свое обличье от служителя Божьего? А не пускать дочь в храм, стесняясь ее уродства, – хорошо ли? Девочка должна исповедоваться, даже у детей есть грехи. Никто из людей не чист, таково предначертанье Господне.
Он поступит правильно, если примет у Лукреции исповедь прямо здесь. Пусть она честно расскажет, откуда у матери пурпур. А он передаст тайну сиенским мастерам, это будет справедливо.
Приходского священника пьянил запах розмарина. Когда распинали Христа, Дева Мария плакала, и ее слезы падали на ветки такого же куста, потому и розмарин. Падре тоже плачет. Он готов к добрым делам. Он знает, чего хочет девочка, сама того, быть может, не понимая: облегчить душу исповедью. И он готов ее принять.
– Ты небесно хороша, – сказал приходской священник, выходя из-за ветвей.
От неожиданности Лукреция забыла, что до пояса совершенно обнажена, и неподвижно застыла. Падре опустился на колени, на лбу его выступил пот.
Девочка села в воде и скрестила руки на груди.
– Я помогу тебе, – прошептал священник, глядя на нее неотрывно.
«Зачем он так смотрит?» – подумала Лукреция. Что он вообще здесь делает? Вдруг он не в первый раз подглядывает, как она купается?
– Я тебе помогу, – вкрадчиво повторил падре, – если ты не расскажешь об этом ни отцу, ни матери. Договорились?
– О чем? – Лукреция опустила глаза. Тела почти совсем не было видно в мутной кашеобразной воде молочного цвета.
Купаться голышом ее научила матушка. У них в Норвегии все так моются в бане – без ничего.
– Почему я должна молчать о нашей встрече? – спросила Лукреция.
– Тогда я никому не скажу, что ты купаешься нагая и безо всякого присмотра. Эта непристойность останется между нами двумя и Господом.
Вот оно что! Попалась. Придется делать как он велит. Иначе пойдут разговоры, и неприятностей не оберешься. Отец и без того хочет отправить ее в Монте-Пульчиано, в монастырь – она подслушала их с матерью разговор. Пусть лучше будет Божьей невестой, сказал он, все равно к увечной никаким приданым приличного жениха не заманишь. А она не хочет в монастырь!
Лукреция резко встряхнула мокрыми волосами. Жесткие от серы, они больно хлестнули ее по лицу.
– Там, откуда родом моя матушка, купаться нагими не зазорно. А как вы хотите мне помочь?