Пурпур

Леккеберг Вибеке

А тут еще, не дай Бог, пастух проболтается. Тогда падре вполне могут заподозрить в связях с дьяволом.

В глубоком раздумье он смотрел на Росселино. Вот человек, который думает, что ухватил судьбу за хвост. Господин Бернардо во исполнение воли Папы Римского превратил Корсиньяно в жемчужину из жемчужин. Пройдут века, а при упоминании Пия Второго как эхо будет слышаться: «Росселино». И наоборот. Завидная перспектива. Да только не знает маэстро, в чьих руках находится его будущее. Письмо-то – вот оно! Скоро, очень скоро Росселино придется выторговывать

свою честь и самою жизнь и у него, бедного приходского священника, который в одночасье может превратить славу в позор!

Архитектор подошел с картиной к окну, чтобы получше рассмотреть ее в лучах света. Падре промолвил ему в спину:

– Знайте: вы разглядываете творение дьявола. Не советую показывать его Папе Римскому Ладно уж, открою правду, только обещайте сохранить ее: ко мне явился ангел греха под видом женщины в одеянии с красной оторочкой, настоящий тирренский пурпур, уверяю вас и вручил эту картину. Но меня не проведешь. Господь не тратит драгоценную краску на ангелов, лишь дьявол может быть столь расточителен и легкомыслен.

– Хорошо ли вы себя чувствуете, святой отец? – улыбнулся Росселино. – Не переусердствовали ли с вином на доброй трапезе? Полно чудачить. Картины создаются без ангелов. А это прекрасный алтарный образ, несомненно, флорентийской школы. Мученица действительно мучается, вы только поглядите. Палач и жертва. Сколько жизни в этом полотне!

Росселино отошел на несколько шагов, издали любуясь залитой солнцем картиной.

– На заднем плане глинистые овраги, – пробормотал он, – стало быть, художник работал здесь.

Погрузившись в созерцание, маэстро, казалось, забыл о присутствии священника. Чтобы напомнить о себе, тот несколько раз кашлянул. Росселино никак не отреагировал.

«Ужо будут тебе глинистые овраги, – мстительно подумал падре, – ты еще и ведать не ведаешь, до какой степени жизнь может зависеть от нашей зыбкой почвы!»

Росселино отрешенно прикоснулся подушечками пальцев к грудям святой Агаты, белым, как слоновая кость. Только он это сделал, как соски из розовых стали красными, потом бордовыми.

– Дьявольское наваждение! – возопил священник. – Теперь-то вы убедились?

– Какой мастер! – с восхищением прошептал Росселино. – Чудо!

– Сей мастер – сатана, – не унимался падре, – и это не чудо, а предвестие чумы, которую Господь обрушит на Сиену за наши тяжкие прегрешения!

Росселино нахмурился. Кажется, и до него дошло, подумал священник. Нас ждет расплата за содомские вожделения. Надо с корнем вырвать все свидетельства о них, и тогда пастуху никто не поверит, что бы он ни болтал. Вслух падре произнес:

– Сожгите картину, маэстро, а не то Сиену сожжет чума!

– Не всегда то, что превыше нашего разумения, имеет дьявольскую природу, как это кажется воинам святой инквизиции, – задумчиво молвил Росселино.

С чего это он завел речь про инквизицию? Осторожность и еще раз осторожность! Никогда нельзя быть уверенным в том, что слугу Божьего не захотят представить пособником сатаны. Тем более сейчас,

когда люди взбудоражены предстоящим приездом Папы Римского. Показательное аутодафе в такие дни многим представляется более чем уместным. В этом есть свой резон. Тот, кто смотрит на пылающего еретика, как бы проходит через обряд очищения. Уж кому, как не падре, об этом знать! Но пусть лучше сожгут картину, а не его. Иначе епископом ему не бывать.

Или над ним просто смеются? Архитектор повернулся к священнику и выжидательно посмотрел на него, словно хотел услышать ответ, хотя никакого вопроса не задавал. Падре молчал. Маэстро все-таки снизошел до вопроса:

– Если я вас правильно понял, святой отец, картину принесла какая-то женщина?

– За ее вуалью скрывалось дьявольское обличье, – как можно убедительней повторил священник и приблизил губы к уху архитектора. – Эта картина богопротивна. Она может соблазнить кого угодно. Ведь и вам первым делом захотелось потрогать обнаженную грудь! Что уж тут говорить о прихожанах! Не показывайте срамное изображение Папе, оно больше подходит не для алтаря, а для публичного сожжения. Только так и следует поступить.

Росселино бросил взгляд на картину и тут же обратил его к священнику:

– Уж не сами ли вы написали святую Агату, падре?

– При чем тут я? И как только такое может прийти в голову? Хотя… – священник опустил глаза. – Прихожане тоже склонны подозревать меня во всяческих слабостях. Не слушайте их, люди болтают попусту.

– Что вы имеете в виду? – удивился архитектор.

– Ничего, – смутился падре и покраснел. – Всего лишь стараюсь оградить вас от злонамеренных слухов.

Наступило молчание. Священник, раздосадованный собственной неосторожностью, уставился в пол. Росселино вновь смотрел на картину.

– Образ святой Агаты, – уверенно вынес он окончательный приговор, – следует освятить и поместить в алтаре. На мой взгляд, картина того достойна. Скажите все-таки, кто ее автор?

Священник вспыхнул. В глазах у него потемнело от гнева.

– Неужели сказанного недостаточно? Да и неважно, кто автор. Важно, что если я не осужу неподобающее изображение должным образом, меня лишат прихода – и правильно сделают. Церковь не одобряет нарушения канонов. Надеюсь, это для вас не секрет.

– Сейчас для меня секрет – имя мастера, написавшего алтарную картину. Напрасно вы пытаетесь его скрыть.

Священник молчал, плотно сжав дрожащие губы.

– Что ж, думаю, перед лицом кардиналов вы станете разговорчивей.

Росселино приоткрыл дверь и велел одному из подмастерьев позвать кого-нибудь из монахов, чтобы отнести картину в парадную часть дворца.

От ненависти священника обдало холодом. Мысли его необыкновенно прояснились.

«И минуты не пройдет, как все твое высокомерие испарится, – подумал он. – Твоя гордыня неуместна, ибо репутация безупречного маэстро в моих руках. Ты был свободен и обладал властью – хватит!» Он достал из-под сутаны конверт и молча подал его Росселино.