Пурпур
Шрифт:
Она перекрестилась, глядя на изображение распятого Христа.
Почувствовав чей-то упорный взгляд, Анна обернулась ему навстречу и встретилась глазами с Росселино. Он встал с колен и поклонился. Архитектор смотрел на нее так же, как тогда, в гостях, во время разговора о пурпуре. Как хорошо было бы молиться рядом с Бернардо!
Порыв ветра из открытых церковных дверей поднял вуаль. Анна не сразу поправила ее, позволяя солнцу ласкать кожу и пшеничные локоны. Лицо Бернардо просветлело. Он слабо улыбнулся. Улыбка говорила: наши судьбы схожи, на кону стоят жизнь и честь. Так
Пию Второму предстоит принять непростое решение: Росселино превратил в истинное чудо его родной город; если архитектора обвинят в растрате, во главе угла окажутся не красота и величие, а мелкие финансовые расчеты. Пристало ли это наместнику Божьему на Земле?
Лишь мгновение Анна не поправляла вуаль. Лишь мгновение лицо ее было открыто чужим глазам, легкому ветерку и яркому свету, еще шире, чем прежде, хлынувшему через высокие окна. Под могучим сводом храма разносились удары молотка: в алтарной части продолжали развешивать картины. Откуда-то издалека слышался собачий лай. В церковь вошел монах, – погруженная в свои мысли Анна едва заметила его. Он нес сверток, объемистый, но не очень: в руках тащить неудобно, а вот для осла поклажа была бы подходящая.
Святая Агата. У Анны перехватило дыхание. Она оперлась о спинку скамьи.
Монах пронес картину в алтарь. Вокруг нее сразу же образовался кружок заинтересованных лиц. Удары молотка стихли. Приглушенные молитвы перешли в чуть слышный шепот. Все гуще становилась тишина, которую нарушал лишь щебет ласточек, продолжавших виться под сводами как ни в чем не бывало.
И – конец молчанию. Из алтаря донесся чей-то смех, а следом – раздраженные голоса:
– Непристойность!
– Безобразие!
– Ересь!
Анне незачем было подходить ближе: эхо разносило слова по храму. Их слышали все: кардиналы, мастеровые, подмастерья, монахи, служки. Подобным изображениям не место на церковной стене.
Святая Агата предстала перед взорами прихожан: те, кто только что окружал картину, отшатнулись от нее, как от дьявольского наваждения.
– Это не церковная живопись, – веско произнес Леон Баттиста Альберти, самый первый во всей Флоренции знаток таких вопросов. – Это вообще не живопись, а попытка перенести на холст самую низкую действительность. Да и вообще, кажется, тут не обошлось без балаганных фокусов. Клянусь, ее соски меняют цвет! Из багряного он переходит в пурпурный!
Святая правда, имеющий глаза да видит. Это началось уже давно: зеленый, голубой, розовый… Но картину то и дело закрывали от солнечных лучей, и только теперь они смогли придать секрету улиточных желез окончательную окраску.
– Изображение страданий не может быть самоцелью. Вид мучений не возвышает, а отвращает, – продолжал Альберти, глядя на Росселино. – Точно так же, как козни лукавого.
Смелость Анны сошла на нет, сменилась чувством бессилия и животным страхом. «Козни лукавого» попахивали гарью костра. Она сама запалила первую искру. Росселино направился к своему учителю. Края плаща, вовсе не щегольского, как раньше, заметила Анна, и местами даже замаранного сырой землей, мели по полу.
– Не вы ли приказали монаху принести эту картину в храм? –
– О да.
– С какой же целью? Вам видится на холсте нечто достойное церковных стен? – Кардиналы криво усмехнулись. – Кто автор? Вы, Бернардо?
– Я? Нет. У меня не хватило бы смелости. К великому сожалению.
– Так кто же? Полотно принесли из вашей мастерской. – Леон Баттиста смотрел вопросительно.
– А тот, кто принес его в мою мастерскую, недвусмысленно намекал на участие ангела в обретении картины.
– Вы, что, издеваетесь? – Альберти невольно скосился на святую Агату. – Не юродствуйте. Мне нужно имя, и поскорее.
Он решительно двинулся к выходу по центральному нефу. Поравнявшись с Анной, слегка склонил голову, молча приветствуя ее.
Все пропало. Баронесса в ужасе зажмурилась.
Открыв веки, она встретилась с взором Росселино. Эти люди, прочла Анна в карих глазах, способны взять в руки карающий меч и без раздумий вонзить его в тело противника.
Священник возвращался домой, и вдруг ему почудился женский голос. Он огляделся, но никого не заметил. Было ветрено, над горой клубились темные тучи. Жаркое солнце спряталось. Наконец-то пришло избавление от зноя.
Снова голос женщины… Нет, никого не видно.
Глинистая грязь на тропинке подсохла, чавкающая жижа не затягивала, как давеча, а была словно трясина.
«Женщина», – сказал падре. Он ли это произнес? Казалось, слово прозвучало невесть откуда.
Так вот кто явился в дверях его опочивальни! Женщина! Он слишком настойчиво думал о чуде и принял за ангела баронессу. Не удивительно: у нее тоже небесно-голубые глаза. Любой бы спутал, если женщина стоит спиной к солнцу да еще с вуалью на лице.
Между прочим, когда в стене храма обнаружились первые трещины? Сразу же после того как она изготовила для двух новых кардиналов пурпурные шелковые ленты. Нас не проведешь! Мало ей красить папские и кардинальские тряпки, так она замахнулась на святое! Не слишком ли далеко вы зашли, госпожа? Он не одинок в своих мыслях. Недаром цех сиенских красильщиков считает, что вершится несправедливость. Зачем Его Святейшество отдает предпочтение ее пурпуру? Почему он, кстати сказать, приглашает архитекторов из Флоренции? Мало их, что ли, в родной Тоскане?
А еще позвольте поинтересоваться, откуда у нее пурпурные чернила, которые по примеру императора Константина так ценит Папа Римский? Ходит слух, что барон Лоренцо привез их из Константинополя, когда ездил туда с поручениями от Пия Второго. Очень просто: договорился с султаном Махмудом – и привез. То есть как это – договорился? Может быть, подкупил? Или еще краше: он только с виду служит Ватикану, а на самом деле – Махмуду?
Будущий епископ, верный слуга инквизиции обязан во всем разобраться досконально. Сомнений нет: барон с баронессой – магометанские шпионы. Хитрый ход: заметив, что на нее смотрят косо, Анна решила соблазнить приходского священника, чтобы заручиться его поддержкой. Вот и заявилась, бесстыдница, в образе ангела. А этот пастух уж точно в сговоре с ней. Он ведь их раб.