Птица войны
Шрифт:
С восхищением рассматривал Генри гигантские сосны каури. Их ровные, гладкие стволы могучими колоннами уходили ввысь, так что невозможно было разглядеть, кончаются они где-нибудь или нет. Мощные ветви начинались тоже необычайно высоко, ярдах в тридцати от земли, а стволы каури у основания были настолько толсты, что охватить их не смогли бы десять человек. Рядом с каури стройные пальмы никау и даже кряжистые тисы казались карликами.
В лесу настроение у Тауранги заметно улучшилось, горечь, вызванная охотничьими неудачами, мало-помалу рассосалась. Заметив, что друг
Сначала Тауранги отвечал односложно, но потом разговорился и сам стал выискивать в ветвях птиц, которых Генри не замечал. Тауранги говорил о птицах всерьез, как о существах, способных, подобно людям, думать, чувствовать, хитрить, лгать и притворяться.
— Смотри, Хенаре, — говорил он, осторожно отстраняя ружейным стволом узорчатый лист серебристого папоротника. — Ты видишь, вот там, на сломанной ветке сидит длиннохвостый зеленый попугай? А пониже и чуть вправо — другой попугай, с красной грудью. Они очень не любят друг друга и стараются не встречаться. Если Хенаре хочет, я расскажу почему.
Послышались легкие шаги Парирау. Генри обернулся: напевая, девушка на ходу плела венок из ярко-красных глянцевитых цветов.
Тауранги отпустил упруго качнувшийся папоротник.
— Когда-то очень давно, — неторопливо начал Тауранги, — у длиннохвостого Кокарики на груди росли красные перья, а остальная одежда была зеленой. Эх, красив был Кокарики, красив! Очень завидовал ему хитрый Кока — сам-то он был одет в скромное коричневое платье.
«Прячь свою кричащую грудь, — сказал он как-то своему длиннохвостому другу. — И как ты только живешь? То ли дело я: на коричневой земле насекомые не замечают меня. Спасибо за это великому Тане».
«Нет-нет, — запротестовал Кокарики. — Тане одел землю в зеленые одежды, как и меня. А красная грудь… Что ж, она подобна вечернему небу».
«Хи-хи! — засмеялся Кока. — Бедный ты, бедный… За что так невзлюбил тебя Тане, зачем нарядил тебя так крикливо?»
Глуповатому Кокарике стало неловко.
«Ох, — сказал он, — что же мне делать? Как же мне избавиться от красных перьев?»
«Жалко мне тебя, — лицемерно вздохнул Кока, — да уж ладно. Давай спрячу их у себя под крыльями, так и быть».
Но стоило Кокарике сбросить красные перья, как обманщик тотчас схватил их и, радостно захохотав, взлетел над лесом.
Когда простофиля Кокарики увидел, как чудесно горит на солнце алая грудь хитреца, он понял, что подло обманут… Потому-то, — закончил рассказ Тауранги, — Кокарики сплошь зеленый. Иногда он громко плачет, горюя о красных перьях. А иногда вдруг рассмеется, когда подумает, что Тане, возможно, стал любить его больше.
— Забавная история, — улыбнулся Генри. — Скажи, Тауранги, а ты веришь, что все это было на самом деле?
Юноша удивленно уставился на Генри.
— Так все и было, — ответил он несколько растерянно. — Так утверждают старики. А им рассказали
— Послушай, — мягко сказал Генри, — неужели ты… — И осекся, увидев, что на лицо сына Те Нгаро набежала тень.
Парирау тоже была не на шутку озадачена: ее черные глаза испуганно таращились, губы приоткрылись.
— Нет-нет, — быстро заговорил Генри, поняв, что совершил промах, — я тоже верю, что было именно так. Я думал, ты все это придумал сам…
Тауранги с облегчением рассмеялся. Робко заулыбалась и девушка. Все стало на свои места.
…Ближе к вершине деревья стали редеть. Все чаще попадались огромные валуны, нагромождения камней. Скоро роща кончилась, ее сменили заросли колючек.
— Отсюда, — сказал Тауранги, указывая пальцем на полуразрушенную дождями и ветром скалу, — можно увидеть жилище твоего отца. Если хочешь, я покажу его тебе.
Генри кивнул, и они двинулись к скале, которая одиноко торчала на вершине холма. Подъем занял немного времени, и все же, вскарабкавшись к подножию пика, Генри почувствовал, что устал. Он тяжело опустился на теплый лобастый валун и вытер лицо рукавом. Внизу, у подножия холма, просматривалась плоская равнина, покрытая рыжими пучками тасэки.
«А ему хоть бы что. Так же ровно дышит, так же легок на ногу, — невольно позавидовал он Тауранги, глядя, как тот помогает девушке взобраться на острие скалы.
– Что ж, если с младенчества ползать по горам, как они, можно ко всему привыкнуть. И будь я маори…»
Он вдруг увидел себя в одеянии новозеландского вождя, в кругу суровых татуированных воинов, ждущих от него слова Великой Истины. А мудрый вождь глубоко задумался о том, как круто повернет он всю жизнь этих благородных и жестоких храбрецов, этих наивных детей природы, не ведающих, что есть для человека подлинное добро и счастье…
Генри поднял голову и, все еще находясь во власти фантазии, увидел фигуры Парирау и Тауранги, четко рисовавшиеся на фоне бледного неба. Прижавшись смуглыми спинами к выступу, юные маори озабоченно всматривались в даль. Их напрягшиеся тела были сейчас так гармонично красивы, что в Генри снова ворохнулась смешанная с восторженностью зависть.
«А одень их в сюртук и в платье до пят, — и внимания не обратишь», — сказал он себе, силясь подавить невольное восхищение. Но в это время Парирау повернула голову в его сторону, и, при виде ее взволнованно горящих глаз и прилипших ко лбу мокрых колечек, Генри, в который раз за сегодня, ощутил, как сердце болезненно сжалось.
«Как обидно, — подумал он, — что эта удивительная девушка должна стать женой полуголого дикаря и матерью грязных, пузатых ребятишек…»
— Хенаре! Иди сюда! — окликнул его Тауранги.
Генри вскарабкался на узкий выступ, нарочито не заметив руки, протянутой сыном вождя.
— Ты хотел показать, где дом моего отца, — тая одышку, сказал он, стараясь не смотреть на улыбнувшуюся ему девушку.
— Тебе нельзя идти домой, друг, — хмуро ответил Тауранги.
– Парирау говорит, что заметила внизу воинов в боевой раскраске. Если это так, они сейчас взбираются на нашу гору.