Птица солнца
Шрифт:
Тимон посмотрел на царя и сильным чистым голосом произнес:
– Я живой символ этой любви.
Ланнон вздрогнул, вспомнив эти слова. Улыбка исчезла с его губ. Он смотрел на окровавленного раба, смотрел в его дымчатые желтые глаза. Несколько мгновений жизнь Тимона висела на волоске, затем Ланнон отвел взгляд.
– Хорошо, – кивнул он. – Ты напомнил мне о моем долге перед другом. Клянусь, ты будешь жить, проклиная миг, когда произнес эти слова. Ты будешь жить, но жить, тоскуя по сладости смерти. – Лицо Ланнона превратилось в маску холодного гнева, и он повернулся к надсмотрщикам. – Этот человек не
Впервые Тимон проявил чувства. Он сделал шаг вперед и умоляюще поднял израненную руку, с которой свисали клочья мяса.
– Мой господин, женщина ранена. Она не может идти.
– Пойдет, – ответил Ланнон. – Или ее потащат. Ты поедешь на слоне и будешь ее подбадривать. У тебя будет время решить, не лучше ли та быстрая смерть, которую я предлагал тебе, жизни, которую ты предпочел.
Селену приковали за руки к легкой цепи длиной в двадцать футов. Другой конец цепи прикрепили к башне слона.
Тимона, в тяжелых цепях на шее и на руках, усадили в башню лицом к хвосту, чтобы он видел Селену. Та стояла на одной ноге, щадя другую. Лицо ее посерело от боли, но она постаралась улыбнуться Тимону.
Первый же шаг слона повалил Селену лицом вниз на жесткую землю, покрытую камнями и поросшую травой с острыми, как лезвие, краями. Ее протащило пятьдесят футов, прежде чем она сумела подняться и побежать за идущим слоном. Колени и локти у нее были в крови, на груди и животе алели кровоточащие царапины.
Десять раз она падала и вставала, и с каждым разом на ее теле появлялось все больше ран. В последний раз она упала незадолго до заката.
И тогда Тимон, закованный в цепи, сидя в башне, дал клятву. В гневе, горе и боли он дал клятву мести, глядя, как безжизненное тело Селены тащится за слоном, подпрыгивая на неровной земле и оставляя за собой красную полосу. А потом Тимон заплакал, последний раз в жизни поддался слезам. Они бежали по его лицу и смешивались с кровью и грязью, покрывавшими тело.
Хай наполнил чашу вином из амфоры, которую когда-то припрятал для особых случаев. Он негромко напевал про себя, на губах у него то и дело расцветала легкая улыбка, темные глаза сверкали.
Он вернулся в Опет среди ночи, поспал пять часов и теперь, вымытый, в чистой одежде, послал раба к пророчице с приглашением прийти. В предвкушении встречи с Танит были забыты кровь и ужас последних недель на берегах большой реки. Забылся изуродованный труп Селены, который втащил в лагерь слон, забылась высокая фигура Тимона, согбенного под тяжестью цепей и горя. Когда его уводили надсмотрщики, ужасные дымящиеся гневом глаза не отрывались от Хая. Тимон поднял скованные руки в жесте проклятия или мольбы – Хай не мог решить, чего именно. Хлыст надсмотрщика щелкнул и опустился на плечи раба, оставив след толщиной в палец, но не вспоров
Задумчиво поджав губы, он капнул в вино четыре капли из голубого стеклянного флакона. Взболтал, помешал вино кончиком пальца, задумчиво облизал палец и поморщился, ощутив слабый гнилостный привкус наркотика. Добавил немного дикого меда, чтобы замаскировать привкус, попробовал снова и наконец, удовлетворенный, водрузил чашу на деревянную скамеечку возле груды подушек. Тут уже стояло блюдо со сластями. Хай накрыл чашу шелковой тканью, потом с удовольствием осмотрел свои приготовления. Взял лиру, поднялся на плоскую крышу и сел у парапета. Настроил инструмент, попробовал голос, пальцы, посматривая на переулок, ведущий к воротам его дома.
В ярком свете солнечного утра воды озера были голубыми, только чуть темнее неба. Ветерок покрыл поверхность воды небольшими тихими волнами, одна из галер Хаббакука Лала плыла к гавани под большим треугольным парусом. Морские птицы вились над ее кормой.
Высоко над озером собирались грозовые тучи. «До заката пойдет дождь», – подумал Хай, чувствуя приближение грозы в воздухе, в прикосновении одежды к телу и завитками бороды.
Он затаил дыхание, пальцы на струнах лиры застыли: две фигуры повернули в переулок и подошли к его воротам. На них были грубые коричневые плащи с капюшонами, какие надевают жрицы Астарты, выходя за пределы храма. Однако неуклюжая одежда не могла скрыть ни юной быстрой походки той женщины, что торопливо шла впереди, ни возраста и сог–бенности второй женщины, ковылявшей за первой. Послышался старческий голос, высокий и задыхающийся:
– Моя госпожа, молю, помедленнее!
Хай улыбнулся. Раб открыл ворота, и когда женщины пересекали двор, Хай коснулся струн. Танит замерла. Старая компаньонка, ничего не услышав, проковыляла в дом, а Танит подняла голову и увидела сидевшего на крыше Хая.
Он запел, и девушка сбросила капюшон на плечи, открыв лицо. Глядя на него большими зелеными глазами, она распустила волосы и лицо у нее стало восхищенным и торжественным. Он пел песню, сочиненную в диких краях, песню о Танит, записанную в золотом свитке, и когда в утреннем воздухе прозвучала последняя нота, щеки Танит пылали и губы дрожали.
Хай спустился по лестнице и остановился рядом с девушкой, не касаясь ее.
– Душа моя, – негромко сказал он, и девушка качнулась к нему, будто подчиняясь силе, с которой не могла совладать.
– Мой господин, я не в силах справиться с собой здесь, где нас могут увидеть. Боюсь, что самый слепой зритель увидит мою любовь к тебе. Будь силен за меня.
Хай коснулся локтя пророчицы, направляя ее в дом. Когда они входили в комнату, Танит на мгновение запнулась и прижалась к нему.
– О! Я этого не вынесу, – сказала она, и Хай ответил дрожащим голосом:
– Уже скоро, любовь моя. Совсем скоро.
Старая жрица уже сидела на подушках, жевала беззубыми челюстями печенье, покрывая одежду крошками и слюной и горько бормоча что-то о своих болях и страхах.
Хай обошел ее и обеими руками взял приготовленную чашу. Не опасаясь, что глухая жрица его услышит, он спросил у Танин:
– Она сильна?
– Как мужчина, – улыбнулась Танит, – хотя не признается в этом.