Птица солнца
Шрифт:
Задал ошибся. Ударив во второй раз, он промахнулся по сухожилию, и теперь слон на трех ногах, но быстро и проворно преследовал человека. Задал, бросив топор, бежал вверх по склону, слон за ним. Самец гневно трубил и вытягивал хобот, быстро догоняя человека.
Хай бросился на выручку. Но тут слон схватил хоботом Задала и подбросил его в воздух. Тело, вращаясь, поднялось над вершинами самых высоких деревьев.
Задал упал лицом вниз на каменистую почву. Слон поставил ногу ему на спину, а хоботом оторвал голову и отшвырнул в сторону. Голова покатилась по склону, подпрыгивая,
Хай бежал вверх по склону, к слону. Зверь ударил изуродованное тело бивнем, пронзив грудь Задала. Он так увлеченно терзал труп врага, что Хай незаметно зашел ему в тыл.
Он увидел рану на ноге слона, там, где промахнулся Задал. Топор свистнул в воздухе. На этот раз ошибки не было.
– Я даю тебе новое звание. – Ланнон высоко поднял свою чашу, и знать, сидевшая за столом, замолкла в ожидании. – Я воздаю воинские почести человеку, летевшему на крыльях бури.
Под кожаным навесом палатки Ланнона, освещенной факелами, Хай скромно опустил глаза, заливаясь легким румянцем.
– Хай Бен-Амон, Топорник богов! – выкрикнул царь титул, и вельможи подхватили, приветствуя Хая поднятыми сжатыми кулаками. – Пей, Хай! Пей, моя Птица Солнца! – Ланнон передал Хаю собственную чашу. Хай отхлебнул вина, улыбаясь окружающим. Сегодня он не будет искать в чаше с вином дно. Он не хотел затуманивать хмелем чувство радости. Боги ответили ему, и он сидел, тихо улыбаясь посреди шумной пирушки, почти не слыша смеха и разговоров, вслушиваясь в голос, который внутри него пел: «Танит! Танит!»
Когда он встал, чтобы уйти, Ланнон рассердился и схватил его за край одежды.
– Ты не уйдешь своими ногами, Топорник. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя унесли в постель. Давай, я тебя вызываю: кто осушит больше чаш вина.
Хай со смехом отклонил вызов.
– Один вызов в день, мой господин, прошу тебя.
Снаружи было тихо, на небе ярко горели звезды. Дневной зной спал, прохладный ночной ветерок напоминал прикосновение прядей Танит к его щеке.
– Астарта! – жрец смотрел, как богиня поднялась над долиной, ее золотое лицо осветило все мягким светом. – Мать земли, благодарю тебя, – прошептал Хай и почувствовал на глазах слезы счастья. Он пошел по лагерю к своей палатке, храня тепло своей любви. – Танит, – шептал он, – Танит.
Вдруг какое-то движение в темноте привлекло его внимание, и он остановился. У костра сидела рабыня, она дробила на камне зерно для лепешек.
Пламя костра осветило правильные черты лица, блеснуло на темной коже сильных рук. Это была нянька Селена.
Хай уже хотел уйти, когда девушка в ожидании подняла голову. К ней из темноты появился мужчина, и лицо девушки вспыхнуло таким восторгом, такой бесстыдной любовью, что Хай почувствовал, как у него дрогнуло сердце.
Мужчина приблизился к костру, свет упал на него, и Хаю хватило одного взгляда на это мощное тело и круглую безволосую голову, чтобы узнать Тимона.
Селена встала, быстро пошла к нему навстречу. Они обнялись и, не размыкая крепких объятий, стали принюхиваться к лицам друг друга в странном любовном приветствии язычников. Хай ласково улыбнулся, испытывая
Тимон отстранился от девушки и, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, быстро заговорил. Хай не разбирал слов, слышал только рокот баса Тимона. Девушка кивнула.
Тимон отпустил ее и исчез среди палаток. Селена вернулась к костру, наполнила мешок размолотым зерном, украдкой оглянулась и пошла за Тимоном. Хай, улыбаясь, смотрел ей вслед.
«Нужно поговорить с Ланноном, – подумал он. – Я могу организовать им уединение».
В своей палатке Хай достал золотой свиток и расстелил его. Поставил лампу, взял орудие гравировки и начал стихотворение о Танит.
«Волосы ее темны и мягки, как дым от костров папируса над большим озером», – писал он, и случай с Тимоном и Селеной был забыт.
Вскоре после полуночи усталость одолела его, он упал и уснул, прижимаясь щекой к любовной поэме о Танит на золотом свитке. Лампы замигала и погасла.
Грубые руки разбудили его на рассвете. Он недоуменно огляделся. Его разбудил начальник охоты Мурсил.
– Великий Лев послал за тобой, божественный. Собаки уже на сворке, погонщики собрались. Убежали два царских раба, и Ланнон приглашает тебя присоединиться к охоте.
Еще не проснувшись окончательно, Хай понял, кто эти рабы, и у него засосало под ложечкой.
– Глупцы, – прошептал он. – Ах, проклятые глупцы. – Он посмотрел на Мурсила. – Нет, – сказал он. – Не могу. Я… не пойду с ним. Я болен… скажи ему, что я болен.
Селена стояла в тени и прислушивалась к пьяным возгласам и смеху в царской палатке. Под коротким плащом она прятала кожаный мешочек с зерном, сухое копченое мясо, нарезанное полосками, и маленький глиняный горшок. Этого должно было хватить двоим на четыре дня, а к этому времени они уже будут за большой рекой. Она испытывала одновременно страх и возбуждение. Этой минуты они ждали два года, и теперь замершую в ожидании Селену обуревали самые разные чувства.
Наконец появился Тимон; он подкрался к ней сзади так неожиданно, что она ахнула, взял за руку и повел прочь от костров на границах лагеря. Он увидела, что на нем тоже плащ и под ним лук и колчан со стрелами, а у пояса короткий железный меч. Такое оружие рабам запрещено, и наказание за нарушение этого запрета – смерть.
У выхода стояли два стражника. Селена заговорила с ними, предлагая свое расположение, а Тимон подобрался к ним сзади. Голыми руками он сломал им шеи. Приподнял каждого и встряхнул, как собака крысу. Ни звука. Тимон осторожно положил тела у ворот, и они с Селеной покинули лагерь.
Они прошли через лощину, где днем убивали слонов. Ночь полнилась отвратительным рычанием и воем пожирателей падали. Гиены и шакалы боролись за куски окровавленных костей и шкур. Держа в руке обнаженный меч, Тимон вел Селену, и хотя одна из гиен с рычанием увязалась за ними, они беспрепятственно вышли на тропу и направились в долину. Луна светила ярко, и шли они быстро. Остановились лишь однажды, у брода через ручей, чтобы отдохнуть и напиться, а потом снова резво зашагали на север.