Птица солнца
Шрифт:
С удивленным криком надсмотрщик попятился, сломанная рука повисла вдоль тела. Позади него старший надсмотрщик схватился за меч. Тот со скрипом вышел из ножен. Надсмотрщик находился в пятидесяти шагах ниже по туннелю.
Теперь их было двое, потому что младший левой рукой тоже нащупал меч. И тут в пелене отупения, во тьме звериного рабского рассудка блеснула искра. Тимон вспомнил, чему его учил Хай Бен-Амон: если на тебя напали двое, раздели их и сперва нападай на более слабого.
Размахивая цепью, Тимон бросился на младшего
Тимон наклонился и принял удар меча второго надсмотрщика на цепь у себя на руке. От удара рука онемела, зато он увернулся от второго удара и обернул цепь вокруг горла старшего надсмотрщика. Потом затянул и держал.
Старший надсмотрщик выронил меч и схватил Тимона за руки, пытаясь разжать их, – железные звенья цепи душили его.
Тимон понял, что рычит, как собака, и еще крепче затянул цепи. Неожиданно руки надсмотрщика разжались, язык вывалился из вспухшего рта, разлился резкий запах экскрементов: это перестали работать сфинктеры. Тимон опустил противника на пол и поднял из грязи меч.
Он обернулся к младшему надсмотрщику. Тот, все еще ошеломленный, поднялся на колени. Свой шлем он потерял, сломанную руку прижимал к груди.
Тимон коротким ударом меча расколол ему череп. Надсмотрщик упал лицом в грязь.
Тимон отскочил и огляделся. После первого удара прошло не больше десяти секунд, никто не крикнул.
Тимон взглянул на меч в своей руке. Клинок был покрыт кровью и грязью. Тимон чувствовал, как с него спадают уныние и приниженность раба. Искра разгорелась в пламя, он снова чувствовал себя человеком.
Он посмотрел на остальных рабов, сидевших на скамье. Никто из них не шелохнулся. У всех были тусклые нелюбопытные глаза. Ничего человеческого в них не осталось. При взгляде на них Тимон почувствовал холодок. Ему нужны люди. Он должен найти людей.
Нет, и здесь найдется один. Зама. Молодой, не старше Тимона. Дикий раб, захваченный за рекой. Носит цепи не больше года. Тимон смотрел на него и видел, как у того оживает взгляд, сжимаются челюсти.
– Молоток! – приказал Тимон. – Принеси молоток!
Зама шевельнулся. Усилием воли он избавлялся от рабских привычек.
– Быстрее, – сказал Тимон. – У нас мало времени.
Зама подобрал тесло с короткой ручкой и железным концом и встал со скамьи.
Тимон воспрянул духом. Он нашел человека! Держа в руке окровавленный меч, он подставил Заме запястья.
– Сбей цепи, – велел он.
Ланнон Хиканус был доволен, но старался не показать этого. Он стоял у окна и смотрел на гавань, где у пристани стояли пять галер. Ланнон намотал на палец завиток бороды и втайне улыбнулся.
В комнате Риб-Адди своим чопорным и внятным голосом читал, расчесывая пальцами реденькую чахлую бородку:
– Сегодня в Опет с южных травянистых равнин прибыло пятьдесят восемь больших слоновьих бивней, всего
Ланнон быстро обернулся, скрывая радость за гримасой.
– Ты присутствовал при взвешивании? – спросил он.
– Как всегда, мой господин, – заверил Риб-Адди, а его чиновники, оторвавшись от своих свитков, увидели, как смягчилось выражение лица Великого Льва, заулыбались и закивали головами.
– Ага! – хмыкнул Ланнон и снова повернулся к окну, а Риб-Адди возобновил чтение. Читал он монотонно, и Ланнон отвлекся, но краем уха вслушивался в голос хранителя книг. У Риб-Адди была привычка слегка повышать голос, когда он доходил до пунктов, которые могли вызвать неудовольствие Великого Льва, – низкий доход, неподтвердившаяся оценка, – и Ланнон немедленно набрасывался на него. Это убеждало Риб-Адди, что Великий Лев финансовый гений и от него ничего невозможно скрыть.
Думы Ланнона блуждали далеко, он переворачивал камни своих мыслей, чтобы посмотреть, что выбежит из-под них. Он вспомнил о Хае и почувствовал холодок неудовольствия. Что-то изменилось в их дружбе. Хай стал иначе относиться к Ланнону, и Ланнон искал причину. Он отбросил мысль о том, что это, возможно, следствие долгого отчуждения. Нет, тут что-то другое. Хай что-то скрывает, он отдалился. Редко проводит ночи во дворце, разделяя с Ланноном игру в кости, вино и смех. Часто, когда Ланнон посылает за ним вечером, Хай вместо того чтобы прийти с лирой и новой песней, присылает через раба ответ, что болен, или спит, или пишет.
Ланнон нахмурился и услышал, что Риб-Адди повышает голос. Ланнон повернулся к хранителю книг.
– Что? – взревел он, и лица чиновников пожелтели от страха. Чиновники уткнулись в свитки.
– Мой господин, в южном конце шахты обрушилась скала, – промямлил Риб-Адди. Его уже перестало изумлять, что из множества чисел Ланнон немедленно выбрал десятипроцентное снижение добычи на одной из десятков маленьких шахт Срединного царства.
– Кто старший надсмотрщик? – спросил Ланнон и распорядился заменить этого человека. – Это небрежность, и я этого не потерплю, – сказал он. – Затронута выработка, гибнут ценные рабы. Я предпочту потратить больше крепежного леса, это в конце концов обойдется дешевле.
Риб-Адди продиктовал одному из чиновников приказ, а Ланнон, уставившись в окно, вернулся к мыслям о Хае. Он вспоминал, как раньше присутствие Хая делало любой его триумф более ценным, а любое разочарование менее горьким. Все хорошее происходило, когда рядом с ним был Хай.
В редкие минуты внутренней честности Ланнон сознавал, что Хай Бен-Амон – единственный, кого он может назвать другом.
Положение отдаляло его от прочих. Он не мог требовать от окружающих человеческого тепла и дружбы, в которых нуждается и царь. Его жены и дети боялись его. В его присутствии они чувствовали себя неуверенно и уходили с явным облегчением.